Интервью Александра Солженицына

Знаменитый русский писатель и лауреат Нобелевской премии рассказывает о бурной истории России, путинском варианте демократии, а также о своем отношении к жизни и смерти

«Я не боюсь смерти»

SPIEGEL: Александр Исаевич, когда мы вошли, то застали Вас за работой. Похоже, что даже в свои 88, Вы по-прежнему испытываете потребность в работе, несмотря на то, что здоровье не позволяет Вам прогуливаться вокруг дома. Откуда Вы черпаете силы?

Солженицын: Во мне всегда была эта внутренняя энергия, с самого рождения. И я всегда с радостью посвящал себя работе. Работе и борьбе.

SPIEGEL: Только в одном этом помещении стоят четыре стола. В Вашей новой книге «Мои годы в Америке», которая будет опубликована в Германии этой осенью, Вы вспоминаете, что в былые времена Вы писали даже во время прогулок по лесу.

Солженицын: Когда я был в Гулаге, то иногда я писал даже на каменных стенах. Мне доводилось писать на обрывках бумаги. Затем я запоминал содержание и уничтожал записи.  

SPIEGEL: Ваша сила не покидала Вас даже в моменты крайнего отчаяния?

Солженицын: Да. И я часто думал: каким бы ни был исход, пусть будет так. И потом дела налаживались. Похоже, такие мысли идут на благо.

SPIEGEL: Не думаю, что Вы придерживались такого мнения, когда в феврале 1945 военные разведслужбы арестовали капитана Солженицына в Восточной Пруссии. Произошло это по той причине, что в своих письмах с фронта Солженицын нелестно отзывался об Иосифе Сталине, за что и был приговорен к 8 годам заключения в лагерях.  

Солженицын: Это было к югу от Вормдитта. Мы как раз только вырвались из немецкого окружения и двигались в сторону Кёнигсберга (теперешнего Калининграда). Тогда я и был арестован. Но я всегда был оптимистом. И я придерживался своих взглядов и руководствовался ими.

SPIEGEL: Что это за взгляды?

Солженицын: Конечно, со временем мои взгляды менялись, но я всегда верил в то, что я делал, и я никогда не поступал против совести.  

SPIEGEL: Когда 13 лет назад Вы вернулись из изгнания, то были разочарованы новой Россией. Вы отказались от премии, предложенной Горбачевым. Вы также отказались и от награды, которую хотел вручить Вам Ельцин. И вот теперь Вы согласились принять Государственную премию от Путина, бывшего руководителя ФСБ. А ведь КГБ, являющийся предшественником ФСБ, преследовал Вас и так жестоко осуждал Вас. Как все это совместить?      

Солженицын: В 1990 году Премия мне была предложена не Горбачевым, а Советом Министров РСФСР, в те времена входящей в состав СССР. Премию хотели мне присудить за мою книгу «Архипелаг Гулаг». Я отклонил предложение, потому что не мог принять награду за книгу, написанную кровью миллионов людей.
В 1998 году страна переживала тяжелые времена, люди бедствовали. В тот год вышла моя книга «Россия в обвале». Ельцин издал указ о присуждении мне высшей государственной награды. Я ответил, что не могу принять награду от правительства, которое довело Россию до такого отчаянного положения. Недавняя Государственная премия была присуждена мне не лично Президентом, а сообществом ведущих экспертов.  Совет по науке, который номинировал меня на эту премию, и Совет по культуре, который поддержал эту идею, включали нескольких очень уважаемых в стране людей, все они являются авторитетами в своих областях. Президент как глава государства награждает лауреатов в день национального праздника. Принимая эту награду, я выразил надежду на то, что горький опыт России, изучению и описанию которого я посвятил всю свою жизнь, послужит нам уроком и поможет избежать новых бедствий.        
Что касается Владимира Путина, да, он был сотрудником спецслужб. Но он не был следователем КГБ, не был начальником лагеря в ГУЛАГе. А то, что он служил во внешней разведке, так ни в одной стране это не считается чем-то плохим, иногда за это даже восхваляют. Например, Джорджа Буша-старшего не очень-то критикуют за то, что он в свое время возглавлял ЦРУ.

SPIEGEL: Всю свою жизнь Вы взывали к властям, чтобы те покаялись за миллионы жертв Гулага и коммунистического террора. Ваш призыв, действительно, был услышан? 

Солженицын: Я свыкся с тем фактом, что во всем мире публичное раскаяние является самым неприемлемым решением для современного политика.  

SPIEGEL: Нынешний президент России говорит, что распад Советского Союза был самой крупной геополитической катастрофой XX века. Он говорит, что сейчас самое время покончить с этими мазохистскими размышлениями о прошлом, особенно когда речь идет о попытках «извне», это его слова, пробудить в русских необоснованные угрызения совести. Не на руку ли это тем, кто хочет, чтобы люди забыли обо всем, что происходило за годы советской прошлого страны?     

Солженицын: Сейчас во всем мире растет беспокойство по поводу того, как США распорядятся своей новой ролью единственной мировой сверхдержавы, полученной в результате геополитических изменений. Что касается «размышлений о прошлом», то объединение понятий «советский» и «русский», против которого я так часто выступал в 1970-е годы, до сих пор имеет место на Западе, в бывших странах соцлагеря и в бывших Советских республиках. Старшее поколение в странах с коммунистическим режимом не было готово к покаянию, зато новое поколение хлебом не корми, только дай поговорить об обидах, бросить обвинения. И сегодня Москва является как нельзя более подходящей мишенью.  
Они ведут себя так, как будто они героически освободили себя и теперь ведут новую жизнь, в то время как Москва так и осталась в коммунистическом прошлом. Однако смею надеяться на то, что эта нездоровая фаза скоро завершится, и что все народы, которые пережили коммунизм, поймут, что именно коммунизм виновен в горьких страницах их истории.

SPIEGEL: Включая русских?

Солженицын: Если бы мы все смогли трезво взглянуть на нашу историю, то у нас больше не было бы ностальгии по советскому прошлому, преобладающей сегодня среди той части общества, которая не так сильно пострадала в тот период. Не было бы и  потребности у стран Восточной Европы и бывшего СССР видеть в исторической России источник всех своих несчастий. Нельзя приписывать злодеяния отдельных лидеров или политических режимов русскому народу и его стране, считая эти деяния врожденным недостатком целой нации. Нельзя приписывать эти злодеяния «нездоровой психологии» русских, как это часто делается на Западе. Все эти режимы в России смогли выжить исключительно при помощи кровавого террора.  Мы должны четко понимать, что исцеление нации возможно только в случае добровольного и сознательного признания народом своей вины. Напротив, непрестанные упреки извне контрпродуктивны.

«Октябрьская революция — это миф»           

SPIEGEL: Признание своей вины предполагает наличие достаточной информации о собственном прошлом. Однако историки жалуются на то, что архивы Москвы сегодня уже не настолько открыты для доступа, как в 1990-е.  

Солженицын: Это сложная проблема. Несомненно, за последние 20 лет в российских архивах произошла революция. Были открыты тысячи дел, сегодня исследователи имеют доступ к сотням, а то и тысячам документов, которые до этого считались секретными и закрытыми. Уже были опубликованы или находятся в процессе подготовки сотни монографий, благодаря которым эти документы становятся общеизвестными. Одновременно с документами, с которых в 90-е годы был снят гриф секретности, были опубликованы и многие другие документы, которые не подвергались процедуре рассекречивания. У военного историка Дмитрия Волкоганова и бывшего члена Политбюро Александра Яковлева было достаточно влияния и власти, чтобы получить доступ к любым досье. Общество благодарно им за их ценные публикации.  
В течение последних нескольких лет никому не удалось обойти процедуру рассекречивания. И, к сожалению, эта процедура занимает гораздо больше времени, чем хотелось бы. Тем не менее, сегодня досье, хранящиеся в ГАРФ,  — самом главном архиве страны — также доступны, как и в 1990-е годы. В конце 90-х гг. ФСБ направило в ГАРФ 100 000 уголовно-следственных материалов. Эти документы были доступны как для граждан, так и для лиц, занимающихся исследовательской работой. В 2004–2005 гг. ГАРФ опубликовал 7 томов «Истории сталинского Гулага». Я помогал в издании этих материалов и могу заверить вас, что содержание этих книг понятно и достоверно, насколько это только возможно. Исследователи во всем мире используют это издание.          

SPIEGEL: Примерно 90 лет назад Россию потрясла сначала Февральская, а потом Октябрьская революции. Эти события являются лейтмотивом всех Ваших произведений. Несколько месяцев назад в одной большой статье Вы опять повторили свой тезис: коммунизм не был результатом прежнего политического режима России; большевистская Революция стала возможной только из-за плохого правления Керенского в 1917 году. Если следовать такому ходу мысли, то Ленин был просто случайным человеком, который смог проникнуть в Россию и при поддержке Германии захватил здесь власть. Мы Вас правильно поняли?  

Солженицын: Нет, Вы поняли неправильно. Только исключительный человек способен превратить возможность в действительность. Ленин и Троцкий были проворными и мощными политиками с гибким мышлением, за короткий промежуток времени они сумели воспользоваться слабостью правительства Керенского. Но позвольте мне поправить вас: ‘Октябрьская революция’ — миф, который выдумали победители, т.е. большевики, и который прогрессивные круги Запада приняли на веру. На самом деле, 25 октября 1917 года в Петрограде за сутки произошел жестокий государственный переворот. Он был блестяще и тщательно спланирован Львом Троцким. Ленин же в то время все еще скрывался, чтобы не быть переданным в руки правосудия за предательство. Так что настоящей ‘Русской революцией 1917 года’ была Февральская революция. 
Причины, движущие этой революцией, в действительности, объяснялись созданием в России предреволюционной ситуации. Я всегда утверждал это. Февральская революция имела глубокие корни, что я и доказал в своей книге «Красное колесо». Прежде всего, это длительное и взаимное недоверие между властью и образованным обществом, горькое недоверие, сделавшее невозможным какой-либо компромисс, какие-либо конструктивные решения для государства. Огромная ответственность за это, разумеется, лежит на властях: кто, если не капитан, повинен в кораблекрушении? Таким образом, если говорить о причинах, то Февральская революция, действительно, явилась «результатом прежнего политического режима России».     
Но это ни в коей мере не значит, что Ленин был «случайным человеком», или что финансовая поддержка императора Вильгельма была нелогичной и неуместной. Октябрьская революция была абсолютно противоестественна для России. Более того, она сломала России хребет. Красный террор, начатый революционными лидерами, их желание потопить Россию в крови — самое главное тому доказательство.     

SPIEGEL: Ваше недавнее сочинение в 2-х томах «200 лет вместе» было попыткой преодолеть табу на обсуждение общей истории русских и евреев. На Западе этот двухтомник вызвал, главным образом, растерянность и смущение. Вы говорите, что евреи являются основной движущей силой мирового капитала и что они одни из основных разрушителей буржуазии. Можем ли мы на основании Ваших богатых источников заключить, что евреи больше, чем кто-либо другой, виноваты в провале советского эксперимента?

Солженицын: Вот как раз этой подоплеки, которая заключается в вашем вопросе, я старательно избегаю. Я не призываю к сведению счетов или сравнительному анализу морального ущерба, нанесенного тем или другим народом. Более того, я полностью исключаю понятие ответственности одного народа перед другим. Единственное, к чему я призываю, это к самоанализу.
Ответ на ваш вопрос вы найдете в самой книге: «Каждый народ должен нести моральную ответственность за все то, что было в его прошлом. Даже за то, что это прошлое было постыдным. Каким образом отвечать за это? Пытаясь понять, как подобное было допущено, где была ошибка, может ли это повториться снова?  Только в таком духе, еврейскому народу следует отвечать и за убийц-революционеров, и за тех, кто был готов служить им. Отвечать не перед другими народами, а перед собой, перед своей совестью и перед Богом. Точно также как мы, русские, должны отвечать за погромы, за безжалостных поджигателей-крестьян, за безумных революционеров-солдат, за жестоких матросов».            

SPIEGEL: На наш взгляд, из всех Ваших произведений, «Архипелаг Гулаг» вызвал наибольший общественный резонанс. В этой книге Вы показали человеконенавистническую природу советской диктатуры. Оглядываясь назад сегодня, Вы можете сказать, в какой степени эта книга способствовала поражению коммунизма в мире?

Солженицын: Этот вопрос лучше задавать не мне, автор не может давать таких оценок. 
 
SPIEGEL: Перефразируя однажды сказанное Вами, Россия должна была вытерпеть темную историю XX века ради человечества. Сделали ли русские выводы из двух революций и их последствий? 

Солженицын: Кажется, они начинают это делать. Большое количество публикаций и фильмов, посвященных истории XX века, хотя и не одинаковы по качеству, но являются доказательством растущего спроса. Совсем недавно государственный телеканал «Россия» транслировал сериал по произведению Варлама Шаламова, где со всей ужасной и жестокой правдивостью рассказывалось о сталинских лагерях. Все было показано без прикрас и без преуменьшений.    
Кроме этого, я был потрясен и удивлен той широкомасштабной, бурной и длительной  полемикой, которая велась с февраля месяца и которая была вызвана моей ранее написанной и теперь повторно опубликованной статьей о Февральской революции. Мне было приятно услышать широкий спектр мнений, включая и мнения, которые абсолютно не совпадали с моими взглядами. Ведь все это демонстрирует стремление понять прошлое, без которого невозможно имеющее ясную цель будущее.       

«Путин унаследовал разграбленную страну»

SPIEGEL: Как Вы оцениваете период правления Путина в сравнении с правлением его предшественников, Ельцина и Горбачева?

Солженицын: Правление Горбачева было на удивление политически наивным, незрелым и безответственным по отношению к стране. Это даже было не правление, а бездумный отказ от власти. Восхищение же Запада лишь укрепляло его убежденность в том, что он идет верным курсом. Но давайте будем откровенны: именно Горбачев, а не Ельцин, как сейчас повсюду заявляют, первый дал свободу слова и передвижения гражданам нашей страны. 
Период правления Ельцина был отмечен таким же безответственным отношением к людским судьбам, но в несколько иной манере. Спеша как можно скорее превратить госсобственность в частную, Ельцин дал старт массовой распродаже по сниженным ценам государственного достояния. Желая заручиться поддержкой региональных лидеров, Ельцин открыто призывал к сепаратизму и принимал законы, которые способствовали санкционированному развалу российского государства. В результате, разумеется, Россия лишилась своей исторической роли, которая была добыта тяжелейшим трудом. Понизился и ее международный статус. Все это было встречено еще более бурными аплодисментами Запада.              
Путин унаследовал разграбленную и загнанную в тупик страну, с бедным и деморализованным народом. И он начал делать то, что было возможно — приступил к медленному и постепенному восстановлению. Эти усилия не были сразу же замечены и оценены по достоинству. В любом случае, в истории едва ли найдутся примеры того, когда шаги по восстановлению своего могущества, предпринимаемые какой-либо страной, были бы благожелательно встречены другими государствами.    

SPIEGEL: Постепенно всем стало понятно, что стабильность России выгодна Западу. Но одна вещь вызывает у нас особое удивление: говоря о правильной форме государственности для России, Вы всегда выступаете за гражданское самоуправление, противопоставляя эту модель западной демократии. По истечении 7 лет путинского правления мы видим абсолютно противоположное явление: власть сконцентрирована в руках Президента, все ориентировано на него.   

Солженицын: Да, я всегда настаивал на необходимости местного самоуправления в России, но никогда не противопоставлял эту модель западной демократии. Напротив, я пытался убедить моих сограждан в высокой эффективности систем местного самоуправления, приводя примеры Швейцарии и Новой Англии, с которыми я знаком не понаслышке.  
Задавая вопрос, вы путаете местное самоуправление, которое возможно только тогда, когда рядовые избиратели лично знают избранных ими чиновников, с господством нескольких десятков региональных руководителей, которые в период ельцинского правления с готовностью поддерживали шаги федерального правительства по пресечению любых инициатив на уровне местного самоуправления. Сегодня я по-прежнему крайне обеспокоен медленным и неэффективным развитием местного самоуправления. Но оно, наконец, существует. Во времена Ельцина местное самоуправления просто запрещалось на регулятивном уровне, теперь же государственная ’вертикаль власти’ передает на усмотрение местного населения все больше и больше решений. К сожалению, этот процесс пока еще не носит систематического характера. 

SPIEGEL: Да, но ведь практически нет оппозиции.

Солженицын: Разумеется, оппозиция необходима и желательна для здорового развития любой страны. Сегодня, в отличие от ельцинских времен, вы с трудом найдете кого-то, кто находится в оппозиции к власти, разве что коммунисты. Но, говоря, что «практически нет оппозиции», вы, возможно, имеете в виду демократические партии  90-х годов. Но если вы посмотрите на ситуацию непредвзято, вы увидите, что именно в 1990-е годы произошло быстрое снижение уровня жизни, которое испытали на себе три четверти российских семей, и происходило все это под «демократическими знаменами». Так что неудивительно, что граждане не желают больше вставать под эти знамена. 
Сегодня лидеры этих партий даже не способны прийти к согласию по вопросу распределения  должностей в призрачном теневом правительстве. Очень жалко, что в России так и не появилась конструктивная, явная и широкомасштабная оппозиция. Для роста и развития оппозиции, равно как и для созревания других демократических институтов, потребуется время и опыт.        

SPIEGEL: В своем предыдущем интервью Вы критиковали правила избрания депутатов Госдумы, потому что лишь половина из них избирается напрямую в своих избирательных округах, в  то время как другая половина, представители политических партий, доминируют. После проведения президентом Путиным реформы избирательной системы прямых мандатов и вовсе нет. Не является ли это шагом назад?  

Солженицын: Да, думаю, что это ошибка. Я — убежденный и последовательный критик «партийного парламентаризма». Я выступаю за объективные выборы по-настоящему народных представителей, подотчетных своим регионам и округам, которые в случае неудовлетворительной работы могут быть отозваны. Я понимаю и уважаю право на формирование групп по экономическому, образовательному, профессиональному и производственному принципу, но не вижу никакой органики в политических партиях. Политически мотивированные связи могут быть ненадежными, и зачастую имеют скрытые эгоистические мотивы. Лев Троцкий очень точно сказал об этом в ходе Октябрьской революции: «Партия, которая не борется за власть, ничего не стоит».
Мы говорим о ситуации, когда партия ищет выгоду для себя за счет остальных граждан. Такое может случиться независимо от того, взята ли власть мирным путем или нет. Голосование за партии без лица и их программы является ошибочным суррогатом единственно верного способа избрания народных представителей, когда конкретный человек голосует за конкретного кандидата. В этом суть народного представительства.          

SPIEGEL: Несмотря на высокие доходы от нефти и газа, несмотря на развитие среднего класса, в России по-прежнему существует сильный контраст между богатыми и бедными. Что можно сделать для улучшения ситуации?

Солженицын: Думаю, что такой разрыв между богатыми и бедными чрезвычайно опасное явление в России, требующее непосредственного внимания со стороны государства. Хотя в годы правления Ельцина многие состояния были нажиты грабительским путем, единственно разумный способ поправить ситуацию сегодня  — это не охотиться на крупный бизнес. Нынешние владельцы стараются как можно эффективнее управлять предприятиями. А вот среднему и малому бизнесу необходимо дать возможность вздохнуть свободнее. Это значит, что необходимо защищать граждан и мелких предпринимателей от произвола власти и коррупции. Это значит, что необходимо инвестировать доходы от национальных природных ресурсов в государственную инфраструктуру, образование и здравоохранение. И мы должны научиться делать это, избегая постыдного воровства и хищения.         

«Вера — основа нашей жизни»

SPIEGEL: Нужна ли России национальная идея, и какая это может быть идея?

Солженицын: ‘Национальная идея’ очень непонятный термин. Кто-то подразумевает под этим термином широко разделяемое в народе видение желанного образа жизни для страны, своего рода идея, доминирующая в народе. Объединяющая концепция, которая может быть полезной, но никоим образом не должна создаваться искусственно или навязываться сверху вниз какой бы то ни было властью. На протяжении последних периодов истории такие концепции получили широкое распространение во Франции, например, после XVIII века, в Англии, США, Германии, Польше и т.д. Когда в постсоветской России в спешном порядке началась целая полемика вокруг «развития национальной идеи», я попытался охладить горячие головы, возразив, что после всех тех огромных потерь, которые мы понесли, нам было бы достаточно поставить перед собой всего одну цель: сохранить вымирающую нацию.            

SPIEGEL: Россия часто остается в одиночестве. За последнее время в отношениях между Россией и Западом произошло некоторое похолодание, это касается и отношений России с Европой. В чем причина? Почему Западу так сложно понять сегодняшнюю Россию?

Солженицын: Я могу назвать много причин, но наиболее интересные из них психологические, т.е. заключающиеся в столкновении призрачных надежд с реальностью. Это происходит как в России, так и на Западе. Когда в 1994 году я вернулся в Россию, западный мир и его государства были здесь практически предметом поклонения. Надо признать, что это поклонение было вызвано не столько реальным знанием или сознательным выбором, сколько естественным отвращением к большевистскому режиму и проводимой им антизападной пропаганде. Перелом в таком отношении к Западу начал происходить после жестоких бомбардировок войсками НАТО Сербии. Не будет преувеличением сказать, что все слои российского общества были глубоко шокированы этими бомбардировками. Потом ситуация ухудшилась еще больше, когда НАТО начало расширять свое влияние и затягивать в свои ряды бывшие Советские республики.          
Особенно болезненно это было воспринято в случае с Украиной, страной, чья близость с Россией в буквальном смысле слова определяется многочисленными родственными связями между двумя народами, родственниками, живущими по разные стороны государственной границы. И вдруг в один момент эти семьи могли оказаться отделенными друг от друга новой разделительной линией, границей военного блока.    
Поэтому восприятие Запада как «рыцаря демократии» сменилось верой в то, что в основе западного политического курса лежит зачастую циничный и эгоистичный прагматизм. Для многих россиян это было жестоким разочарованием, крушением идеалов. 
В то же время Запад радовался своей победе после изнурительной Холодной войны и наблюдал за 15-летней анархией, имевшей место при Горбачеве и Ельцине.  В этом контексте было легко привыкнуть к мысли, что Россия превратилась чуть ли не в страну Третьего мира и останется такой навечно. Когда же Россия начала немного укрепляться  и в экономическом плане, и как государство, то реакцией Запада — возможно, на подсознательном уровне и основанной на прежних страхах — была паника.     

SPIEGEL: У Запада Россия ассоциировалась с прежней сверхдержавой — Советским Союзом.

Солженицын: Это очень плохо. Но ещё до этого Запад питал себя иллюзией (или просто ему было удобно уходить от реальности), что Россия — это молодая демократия, в то время как на самом деле никакой демократии не  было. Разумеется, Россия ещё не демократическая страна, она только начинает строить демократию. Проще простого обвинить ее во множестве упущений, нарушений и ошибок. Но разве Россия не протянула руку помощи Западу после событий 11 сентября, сделав это четко и недвусмысленно? И иррациональный отказ Запада принять эту руку помощи можно объяснить только психологической неадекватностью или гибельной недальновидностью. США приняли такую важную помощь России в Афганистане, и тут же стали обращаться к нам с новыми и новыми требованиями. А претензии к России со стороны Европы откровенно кроятся в её энергетических страхах, к тому же необоснованных.
Не является ли отторжение России Западом непозволительной роскошью, особенно в условиях возникновения новых угроз? В своём последнем интервью, которое я дал на Западе перед возвращением в Россию (в апреле 1994-го журналу Форбс), я сказал: «Если смотреть далеко в будущее, то можно увидеть в XXI веке и такой момент, когда Европа и США будут ощущать крайнюю нужду в России как в союзнице».

SPIEGEL: Вы читали Гёте, Шиллера и Гейне в подлинниках и всегда надеялись на то, что Германия станет своего рода мостом между Россией и остальным миром. Вы верите, что немцы ещё способны играть эту роль сегодня?

Солженицын: Верю. Во взаимном влечении Германии и России есть нечто предопределённое. Иначе это притяжение не пережило бы двух ужасных мировых войн.

SPIEGEL: Кто из немецких поэтов, писателей и философов оказал на Вас самое сильное влияние?

Солженицын: В детстве и юношестве Шиллер и Гёте занимали значительное место в моей жизни. Позже я увлекся Шеллингом. Я высоко ценю традиции немецкой музыки. Я не представляю свою жизнь без Баха, Бетховена и Шуберта.

SPIEGEL: На Западе сегодня о современной российской литературе практически ничего не знают. Как, на Ваш взгляд, обстоят дела в российской литературе?

Солженицын: Время стремительных и кардинальных перемен никогда не оказывало благотворного воздействия на литературу. Все великие, или хотя бы значимые литературные произведения, почти всегда и всюду создавались во времена стабильности — доброй или дурной, но стабильности. Современная российская литература не стала исключением. Недаром сегодня в России образованный читатель больше тяготеет к документальной литературе: мемуарам, биографиям, документальной прозе.
Но я верю, что справедливость и совестливость останутся в основе русской литературы, и что она ещё послужит просветлению нашего духа и глубине понимания.

SPIEGEL: Через всё Ваше творчество красной нитью проходит мысль о влиянии православия на русский мир. Как сегодня Вы оцениваете морально-нравственную квалификацию Русской православной церкви? Нам кажется, что она вновь превращается в государственную церковь, какой она была столетия назад, в институт, легитимно признавший хозяина Кремля как наместника Божия.

Солженицын: Напротив, не устаешь удивляться, как за столь короткий промежуток времени, прошедший с той поры, когда церковь полностью подчинялась коммунистическому государству, она смогла обрести достаточно независимую позицию. Не забывайте, какие страшные человеческие потери несла Русская православная церковь на протяжении почти всего XX века. Она только-только встаёт на ноги. А молодое постсоветское государство только-только учится уважать Церковь как  самостоятельный и независимый организм. «Социальная Доктрина» Русской православной церкви идёт гораздо дальше, чем программы правительства. Недавно митрополит Кирилл, видный выразитель позиции церкви, выступил с настойчивыми призывами изменить систему налогообложения, что уж совсем не сочетается с позицией правительства. И делает он это публично, на центральных телеканалах.
Что касается «легитимного признания хозяина Кремля», вы, очевидно, имеете в виду отпевание Ельцина в кафедральном соборе и отказ от гражданской церемонии прощания?

SPIEGEL: И это тоже.

Солженицын: Что ж, вероятно, это был единственный способ сдержать, не допустить при похоронах возможных проявлений ещё не остывшего народного гнева. Но я не вижу в этом никаких оснований полагать, что отныне такая процедура станет протокольной для  похорон российских президентов.
А что касается прошлого, церковь круглосуточно молится за упокой жертв коммунистических расстрелов в подмосковном Бутове, на Соловках и в других местах массовых захоронений.

SPIEGEL: В 1987 году в беседе с основателем журнала Spiegel Рудольфом Аугштайном Вы отмечали, насколько сложно публично говорить о своём отношении к религии. Что значит вера для Вас?

Солженицын: Для меня вера — это основа и поддержка человеческой жизни.

SPIEGEL: Вы боитесь смерти?

Солженицын: Нет, я больше не боюсь смерти. Вот в юности надо мной довлела ранняя смерть моего отца (в 27 лет), и я боялся умереть прежде, чем осуществлю свои литературные замыслы. Но в промежуток между 30 и 40 годами я стал спокойно  относиться к смерти. Воспринимаю её как естественную, но вовсе не конечную веху человеческого существования.

SPIEGEL: В любом случае, мы желаем Вам ещё долгих лет творческой жизни!

Солженицын: Нет, нет. Не надо. С меня хватит.

SPIEGEL: Александр Исаевич, мы благодарим Вас за это интервью.

Собственный перевод