Украина, острота событий в ней побуждают нас присмотреться к тому, что с нами самими-то происходит, поразмыслить всерьёз о жизни собственной, сегодняшней и возможной завтрашней. Почему-то в моём сознании сразу возникло вот это понятие – точка возврата.
Его можно трактовать в двух, по меньшей мере, смыслах. Первый – точка, откуда начинается возврат. Скажем, как у Примакова: летел в Америку на переговоры, и вдруг в некой точке над океаном развернулся и полетел обратно. С политической точки зрения это означало разворот на 180 градусов в отношениях с США. Второй, как в авиации – точка, минуя которую должен знать, что повернуть назад уже невозможно. Сейчас эти оба смысла применимы к России. Во-первых, уже развернулись, во-вторых, на прежний курс, которым долгие годы, хоть и непоследовательно, с зигзагами, с ельцинскими загогулинами, но двигались, повернуть теперь не то, чтобы уже совсем невозможно, но чем дальше, тем труднее.
«Разворот над океаном» мы наблюдаем в процессах переустройства государства, в отношении к принципам демократии, в политике и экономике. Тенденция децентрализации власти и управления, предоставления больших прав территориям огромной страны, характерная для начала преобразований в Советском союзе и в России, сменилась стремлением к созданию унитарного государства, пронизанного, как шампуром, жесткой вертикалью власти. Чего стоит резкое принижение роли Совета Федерации, выразившееся в замене губернаторов представителями регионов, а теперь ещё и в том, что инициатива и решающее слово при замене «сенатора» принадлежит уже не местным властям, а спикеру верхней палаты (революция, которой общество как-то и не заметило). Очевидно, что в том же направлении идут все меры, связанные с порядком выборов губернаторов.
Мы помним, какое значение придавалось при становлении системы альтернативных выборов возможности выдвижения во властные органы независимых от партийной принадлежности кандидатов, но теперь и с этим будет покончено. Разделение полномочий между исполнительной и судебной властью, независимость судебной системы также сводятся на нет. В целом же происходит нечто противоположное одному из главных принципов и признаков демократии – разделению полномочий ветвей власти, утверждается по сути моносубъектная власть, что лишь прикрывается внешне демократичными процедурами. Так выглядит, например, утверждение законодательным собранием региона практически назначенного президентом губернатора: попробуйте не избрать – и будете разогнаны. Это сопровождается возвышением роли силовых структур и насаждением их представителей в государственном аппарате, хотя свои основные функции они исполняют из рук вон плохо. И, как выразилась в одной из телепередач Любовь Слиска, при таких провалах, как Беслан, «никто не ушел в отставку и не застрелился».
Ещё заметнее отступления от демократических принципов и курса на открытое общество в той сфере, где новое в нашей жизни начиналось с декларирования гласности, расширения доступа к информации, осведомления населения обо всём происходящем в стране, рассекречивания архивов, а главное – становления независимых средств массовой информации, превращения прессы из «самого острого орудия» одной партии в институт гражданского общества. Наверное, не требуется перечислять всё то, что произошло в этой сфере – от превращения почти всех основных каналов телевидения в государственные по духу и сути до закрытия ряда архивов. Постоянное давление на СМИ таково, что кажется, будто скоро вернемся к древнему обычаю казнить гонца, принесшего дурную весть. СМИ, а не ротозеи из силовиков, становятся главными обвиняемыми после каждого террористического акта: не то, не там, не так показывали.
Борьба с терроризмом, впрочем, стала главным обоснованием всех антидемократических мер.
Заметим в связи с этим, что экспертами МЧС и Академии наук подготовлен к изданию Атлас опасностей и рисков, характерных для России, в котором наглядно представлено соотношение различного рода угроз. В 2003 году чрезвычайные ситуации возникали по таким причинам: техногенные – 61,6%, природные – 34,1, террористические акции – 2,3%, биолого-социальные – 1,8 процента. Как видим, нам угрожает не только терроризм, даже не столько терроризм, сколько прежде всего техногенные и природные катастрофы. Очевидно, что, создавая среду безопасного проживания, в том числе социально-политическую, нужно учитывать все эти моменты.
И тут немедленно вспоминается очень важный вывод, который сделал Амартья Сен, лауреат Нобелевской премии, предпринявший новаторский анализ исторической динамики голода. Он показал, что голод вызывается не столько природными факторами, сколько политическими ошибками диктатур. В демократиях, где можно свободно выражать реакцию на бедствие и потребовать необходимых мер, такие катастрофы гораздо менее вероятны. Есть основания предположить, что это касается и катастроф иного характера. Не напрашивается ли вывод, что отступление от принципов демократии и движение в сторону централизации власти, усиление авторитарных тенденций – по меньшей мере, не лучшее средство отвратить всевозможные угрозы населению?
Что касается экономики, то внешне многое выглядит так, будто наша власть остается приверженной либерализму, рыночной в своей основе модели. Но почему же российские предприниматели постоянно испытывают страх перед государственным вмешательством, что выражается, в частности в продолжающемся оттоке капитала за рубеж? Почему иностранные инвесторы, несмотря на страстные призывы вкладывать деньги в нашу экономику, не очень-то с этим торопятся? Конечно, всех впечатлил разгром крупнейшей компании ЮКОС. Но не только в этом дело.
Не прекращаются разговоры о деприватизации собственности, её огосударствлении, то и дело возникают замечательные инициативы вроде продажи земли предприятиям, которые уже давно на ней работают. Государство непредсказуемо в своих порывах к «совершенствованию» экономики, оно может менять правила игры во время самой игры, а чиновники ненасытны. Бизнес чрезвычайно чуток к признакам попятного движения и потому не развертывается в полную силу, так, как мог бы в иной атмосфере.
Призрак возвращающегося прошлого просматривается и в бюджете, всё более отягощаемом флюсом расходов на оборону, на все структуры силовиков, но страдающем недостаточностью в зоне образования и здравоохранения.
Сравнивая международную политику времён перестройки и реформ 90-х годов с её сегодняшним вариантом, обращаешь внимание прежде всего на такой аспект. Горбачев нес в мир идеи демократизации. «Горби, Горби» - восторженно кричали немцы, ломая берлинскую стену, «Горби» звучало и на митингах в Праге в дни «бархатной революции». Но в Украине мы не выступили как сторонники демократических процессов, скорее наоборот: упорно твердили, что народ должен подчиниться решениям о результатах выборов, которые он счел нелегитимными, неправедными, сфальсифицированными.
Не просто там всё, в Украине, так же, как в Грузии, в Абхазии, у других соседей, и я не берусь анализировать их общественные процессы во всей полноте, но не даром так много уже сказано о неуклюжем вмешательстве России в их дела, и главное – вмешательстве, не свидетельствующем и в этой сфере об уважении демократических принципов. Публицист Отто Лацис остроумно назвал это фантомными болями бывшей империи.
Попятное движение, к сожалению, имеет достаточно широкую социальную базу. Власти могли во всех названных случаях опираться на поддержку значительных слоев населения. Мы ведь тоже, как и Украина, «расколотая нация», у нас тоже, как у немцев, долгое время живших в двух разных государствах, «расколотая общая память». Россия, правда, не знала подобной длительно разделенной жизни. Её народ совместно пережил и революцию, и гражданскую войну, и сталинские репрессии, противостояния времен перестройки и путча, сначала защиты, а потом расстрела Белого дома… Но пережил-то по-разному, потому что порой даже родственно близкие люди оказывались по разные стороны баррикад.
И теперь, по данным недавнего опроса Института комплексных социальных исследований Российской академии наук, большинство - 64% населения - составляют граждане, которые не разделяют безоговорочно ценности тех, кого социологи называют "модернистами" Модернисты убеждены: индивидуализм, либерализм и западная модель демократии по большей части подходят России, но их взгляды поддерживают лишь 26% населения. Это противоречие и не дает стране совершить прорыв в сообщество передовых, конкурентоспособных стран - такой вывод следует из аналитического доклада ИКСИ РАН.
В нашем обществе ностальгическая приверженность государственному патернализму возобладала над приверженностью свободе как высшей ценности. Не то, чтобы советское государство очень хорошо обеспечивало граждан, но в сознании многих утвердилось как ценность право требовать от государства разрешения всех своих проблем. Это как в анекдоте: «Имею ли я право…», - начал разговор с юристом его клиент. «Имеете», - прозвучал немедленный ответ. «Но вы же не дослушали, я хотел спросить, могу ли я…». «Не можете!» Вот эту первую часть – о праве требовать – многие хорошо запомнили, а вторую не очень.
С другой стороны, весь комплекс присущих либеральной модели свобод у нас не получил полнокровного воплощения в жизни, а тем, что появилось реально, далеко не все сумели воспользоваться. Не умели, не успели научиться. Лучше и быстрее всех приспособился к новой ситуации криминал.
Так или иначе, но люди с низкими доходами в 80% случаев (данные того же ИКСИ) уверены, что не в состоянии обеспечить себя сами, они не готовы к новшествам. Кроме того, им более чем в 60% случаев не хотелось бы никаких индивидуальных свобод, а достаточно социальной справедливости, понимаемой в уравнительном смысле - так, как это было в СССР. Эта часть населения рассчитывает на то, что им все-таки поможет государство, и потому так воодушевленно поддерживает любые признаки возвращения старого, "правильного" порядка.
Также ностальгическая приверженность идее имперского могущества, способности, настоящей или мнимой, великой державы решающим образом, в том числе и силовыми методами, влиять на положение в мире, в любой стране, тем более – соседней («их-то мы столько лет кормили») взяла верх над тем, что в начале перестройки мы называли «новым мышлением», а проще – над цивилизованными отношениями с другими странами на основе взаимовыгодных договоренностей. Нам снится былое могущество, но празднуем усердно всё ту же победу, которая «одна на всех», уже можно сказать «на всех», имея в виду многие поколения: других-то побед не было, были поражения в Афганистане, в Чечне…Теперь вот даже понадобилось вспомнить победу над поляками в 1612 году.
На фоне этих настроений и происходит движение вспять. До какого же предела оно возможно, до какого рубежа? Даже те, кто хотел бы вернуться в былой социализм, сознают невозможность этого: «Нужно быть реалистами: возврат на пути социалистического строительства сегодня в России невозможен. Но для создания “капитализма с человеческим лицом” необходимы десятилетия борьбы и лишений, целеустремленного и честного труда нескольких поколений граждан России. И в этом случае может обнаружиться, что “хорошего” капитализма вообще не существует. И тогда Россия снова может обратиться к социалистическим ценностям. Однако это дело отдаленной исторической перспективы».
Да, в одну реку невозможно войти дважды. Но «элементы социализма», нечто привычное из прошлого опыта управления всё чаще прорывается в современную практику. Почему? Потому, видимо, что это рассчитано как раз на тех, кто всё же верит в возможность прежнего «правильного порядка», а потому поддерживает носителей подобных идей.
Если же вести речь просто о возвращении к авторитарному и даже тоталитарному режиму, то теоретически здесь сложнее определить границу возможного. Здесь главную, пожалуй, роль играет субъективный фактор, просто человеческий, то есть готовность или неготовность наших граждан к восприятию такого рода порядков. В Украине, как мы видим, произвол властей быстро уперся в массовое недовольство, что бы там ни говорили о происках неких сил с Запада. Что будет у нас, от нас и зависит.
Но есть и объективный фактор, препятствующий возврату к прошлому. Современная экономика для своего развития требует значительных и многообразных свобод – от свободы предпринимательства до свободы миграции населения. Их ограничения уже теперь сказываются торможением экономического развития страны. В масштабе человеческой цивилизации идет непрерывный дискурс, интеллектуальный поиск способов управления в условиях, когда некая прежняя парадигма жизни исчерпала себя, и мир стремительно обновляется. В центре внимания - личность, меняющаяся в ходе целого цикла технологических переворотов. Свободный человек, вооруженный современными знаниями, технологиями, техникой не поддается управлению грубыми средствами прошлого. Насилие возможно, но неэффективно, по меньшей мере, на достаточно длительном отрезке времени. По всем этим причинам попятное движение не имеет долгосрочной перспективы.
Это движение происходит в общем-то без глубоко разработанной стратегии, полустихийно, на основе прагматизма, но многими людьми ещё руководят старые иллюзии, такие, как, скажем, представление, будто вертикаль, жесткая централизация – лучший способ «навести порядок», добиться продвижения вперед. Едва возникают трудности, вместо того, чтобы искать свежие решения, возвращаются к тому, что было испытано – это кажется самым легким. Видимо, потенциал нашего политического класса просто недостаточен для рождения адекватных новизне времен решений. Не раз уже и многими отмечено, что стратегия современного развития на длительный период у нас не разработана. В том и беда.
«Русь, куда ж несешься ты? Дай ответ. Не дает ответа».
Потому что не знает.
Александр Волков,
ведущий эксперт МиК