На мой взгляд, Россия мало готова к революционным изменениям в российско-американских отношениях, потому что в основе нынешней российской политики лежит глубокое недоверие к Вашингтону, которое превратилось в идеологию политического класса. А идеология отличается от политики тем, что сразу же отметаются любые предложения, если даже они выглядят на первый взгляд конструктивными. Они отметаются политическим классом и той бюрократией, которая должна принимать внешнеполитические решения.
Я сейчас не говорю о личностях президента и премьера. Хотя напомню, что премьер Путин был сам активным сторонником и продвигал партнерство, стремился к партнерству с США, это было началом его внешнеполитической деятельности. Но за восьмилетний политический цикл сложилась ситуация крайнего недоверия к Вашингтону, которая выразилась в том, о чем я говорил. И поэтому серьезно к предложениям Вашингтона в первое время никто относиться не будет. Все время будет ощущение, что Вашингтон держит камень за пазухой и пытается для себя получить какие-то односторонние преимущества.
Сегодня очень сильны позиции наших военных, которые крайне недовольны тем, что делают США. И на самом деле, даже если полистать договор СНВ и договор СНП, как он у нас называется, 2002 года, то он рассматривается не через достижения, которые все-таки были сделаны путем заключения этих соглашений, особенно, если речь идет об СНВ-1, и в некоторой степени СНП, а через призму тех преимуществ, которые США могли бы получить, если они бы имели некий злой умысел – я имею в виду возвратный потенциал боеголовок и т.д.
То есть, априори видится, что Россию пытаются провести на каких-то деталях соглашений. И так будет продолжаться и дальше.
И заметьте, 2008 год вообще был не просто пустым с точки зрения контроля за вооружениями, а в это время осуществился серьезнейший откат назад. Потому что фактически Россия подвесила многие договоренности, которые существуют, а до того Соединенные штаты вышли в одностороннем порядке из договора по ПРО, то есть мы имеем налицо некое негативное действие и противодействие. И говорить о том, кто первый начал – это задача для политических аналитиков, и подобные рассуждения имеют яркую национальную окраску. Потому что американцы будут говорить, что Россия виновата, а наши будут говорить, что США.
Я считаю, что виновата политика Запада в целом в 90-ые и 2000-ые годы, которая не принимала во внимание озабоченности России. Существует огромное недоверие, порожденное расширением НАТО на Восток. Это была наша главнейшая озабоченность, наша главнейшая претензия к Западу, которая никак не принималась во внимание за все прошедшие годы. И это одно приводило и привело просто в ярость наш политический класс и соответственно, подорвало позиции тех в России, кто выступал за партнерство.
И больше того, скажу, что эгоистическая политика Запада сыграла очень заметную роль в смене политического климата в самой России. Вот такими долгосрочными для нас оказались последствия того, что делал Запад.
Потом была масса других вещей. Это и заявление о размещении ПРО в Европе, которое было осуществлено совершенно не в партнерском стиле – нам просто стало известно о существовании таких планов, никто с нами не советовался и этот вопрос не обсуждал. Я уже не говорю об активности Запада и США в нашем ближнем зарубежье, которое крайне нервно воспринимается у нас. И Медведев впервые как российский президент сделал заявление о том, что у нас есть особые интересы в некоторых регионах, прилегающих к нам.
Были в нашей политике и крупные ошибки. Я считаю крупнейшей ошибкой, даже провалом, исторической трагедией, потерю Грузии. При этом я абсолютно не собираюсь обсуждать личность самого Саакашвили и его предшественников. Личности не выбирают, а выбирают политику. И эта наша политика оказалась провальной. И я не хотел бы видеть нашу политику провальной в отношении Украины, хотя для этого сегодня уже есть серьезные предпосылки.
Возвращаясь к отношениям с Соединенными штатами, а Грузия и Украина для нас здесь интересны в контексте отношений с США, надо отметить, что мы крайне нервно относимся к активности Соединенных штатов именно в этих регионах, и если Барак Обама или его окружение поймут важность взаимосвязанности вопросов с теми приоритетами, которые они собираются выдвинуть – то ситуация изменится. Вот они говорят: контроль за вооружениями, могут сказать – терроризм, безопасность полетов, что угодно – но ничего не сдвинется с места, если не будет учтен очень большой комплекс взаимосвязанных для нас вопросов, которые составляют климат российско-американских отношений.
Сами по себе самые революционные и передовые предложения США, во-первых, будут приняты с недоверием, и во-вторых, они абсолютно не продвинутся, если не будут учтены озабоченности России. И претензии, которые выдвигала Россия к политике Запада.
На месте западных политиков я просто бы поручил какому-нибудь самому младшему аналитику почитать наши газеты, послушать выступления наших лидеров и написать на листочке бумаги те претензии, которые имела и высказывала Россия в течение многих лет. И подумать, как можно развязать эти узлы противоречий, которых очень много образовалось в наших отношениях. Иначе ничего не пойдет.
Поэтому говорить о хороших или плохих предложениях Обамы и его окружения абсолютно бессмысленно, если, я повторяю, не будет решен комплекс взаимосвязанных с этим проблем. И если не будут сделаны какие-то заявления со стороны Обамы или госсекретаря, которые скажут, что мы готовы со вниманием отнестись к российским озабоченностям, и мы готовы подвергнуть новому рассмотрению целесообразность и сроки развертывания системы ПРО в Европе, обсудить этот вопрос с Россией, и мы готовы к серьезному обсуждению тех вызовов, которые есть в современном мире. Вот это был бы конструктивный подход.
И, кстати, неплохо было бы выразить готовность к обсуждению проблем европейской безопасности, в которой Соединенные штаты играют далеко не последнюю роль. Вот это действительно было бы тем подходом, о котором в Москве бы серьезно задумались в конструктивном плане.
Сами по себе голые в кавычках предложения в отношении контроля за вооружениями и борьбы с терроризмом, нераспространения и т.д. никакого толку не принесут. В этом я абсолютно уверен. Хотя понимание этой серьезной взаимосвязи для сегодняшнего Обамы, на мой взгляд, недоступно.
Если ему только не смогут привнести это понимание те профессионалы достаточно высокого класса, которые его окружают. Я тут рассчитываю на госсекретаря Клинтон, которая сама, может быть, это не понимает до конца, но у нее есть муж, который много знает о российско-американских отношениях и может ей в этом помочь. Байден – профессионал высочайшего класса, но он тоже имеет определенную политическую ориентацию и элемент недоверия к России у него существует несомненно.
И здесь важен еще один момент – чтобы демократы не увлеклись бы сейчас разборкой ситуации с правами человека и демократией в России, и смогли бы отделить все те вопросы, которые их, я бы сказал, небезосновательно беспокоят. Отделить и заняться делом. А обсуждение вопросов строительства демократии вести параллельным курсом. Такое вполне возможно.
И кстати, обсуждение демократического развития уже идет в определенных достаточно высоких рамках и мне кажется, что этот диалог надо поддерживать, потому что обмениваться демократическим опытом абсолютно незазорно. Об этом кстати говорил Путин, когда переизбирался на второй срок.
Ну а что касается наших энергетических успехов, то я бы к этой теме отнесся с большой осторожностью. И чем с большей осторожностью и с большей сдержанностью мы будем об этом говорить, тем будет лучше для нас. Потому что очередной энергетический кризис с Украиной очень серьезно настроил весь мир против нас в том смысле, что многие политические деятели укрепились в своем недоверии к России как к партнеру, что бы мы там ни говорили про вороватых украинцев.
Кстати, Украина – тоже наш братский народ. А мы все пытаемся разыгрывать какие-то политические комбинации, действуя с помощью газа, но я не думаю, что эти комбинации будут успешными. Поскольку у нас имеется богатый опыт именно неуспешных комбинаций в прилегающих республиках. Поэтому я бы относился к этим вещам с осторожностью и могу отметить, что, к сожалению, наши энергетические эскапады приводят к еще одному результату – Запад с удвоенной силой обдумывает варианты размораживания имеющихся у них ресурсов, он сосредотачивается в поисках новых источников энергии, в переходе на атомную энергию.
Это занимает годы, но это не займет вечность. Поэтому через достаточно короткое время ситуация для нас изменится - и сейчас уже упали цены на нефть, на что никто не рассчитывал из наших политиков и известных экономистов, кроме тех экономистов, которые не очень публичны, но они серьезно работают и их не так уж много, кто предрекал такие серьезные катаклизмы.
И газ тоже не вечен и наша газовая монополия – это сегодняшняя бирюлька, и завтра ее, скорее всего, не будет. И нам надо исходить из этого, исходить из стратегических целей российского развития. А стратегические цели заявлены в наших же документах - в концепции внешней политики, последнем нашем документе в этой области – там говорится о необходимости модернизации экономики, об инновационном развитии и повышении конкурентоспособности страны. Все эти вещи взаимосвязаны и их невозможно сдвинуть с места без очень тесного сотрудничества с Западом, причем, с наиболее технологически развитым Западом, а наиболее технологически развитая единица на Западе – это, безусловно, Соединенные Штаты Америки. В этом наш стратегический интерес, основополагающий интерес, который мы и должны реализовывать в нашей внешней политике. Ну а как это делать в деталях – это уже удел дипломатов и тех, кто нашу внешнюю политику на самом деле определяет.
Сергей Ознобищев, директор Института стратегических оценок, заместитель председателя Ассоциации «Россия-США».