Концепция внешней политики Российской Федерации, которую недавно озвучил президент РФ Дмитрий Медведев - эта концепция переходная. То есть, она зафиксировала определенное состояние российской внешней политики и тот набор угроз и проблем, которые Россия считает для себя значимыми. Причем все звучащие заявления о жесткости этой концепции, на мой взгляд, не соответствуют действительности. Потому что все в ней написано осторожно, аккуратно, с многочисленными реверансами и в сторону США, и Евросоюза.
И на самом деле я считаю, что люди, которые ее писали, проявили чудеса дипломатичности. Она сделана очень сдержанно. В то же время, там обозначены все болевые точки, которые нас не устраивают. О чем, собственно, в последнее время говорили и Путин, и Медведев – это проблема, связанная с чрезмерным доминированием США на международной арене, пренебрежение нормами международного права. Причем страна, пытающаяся взвалить на себя бремя супердержавы, при все возрастающих рисках с этой задачей очевидно не справляется – как в сфере финансовой, так и в сфере военно-политической. Мы видим обвал доллара и кризис на мировых финансовых рынках, мы видим провал политики Соединенных Штатов в Ираке и в Афганистане.
По сути дела, с миссией, которую Соединенные Штаты постарались взвалить на себя – быть единственной в мире супердержавой, я повторяю, они не справляются. И данный факт очень мягко и постулирует эта концепция.
Но, с другой стороны, стратегического концептуального выхода из сложившейся ситуации там не предлагается. Там предлагаются вполне понятные, адекватные шаги на среднесрочную перспективу, и все.
Также в этой концепции есть ряд противоречий, которые присутствуют и в российской внешней политике. В первую очередь, я имею в виду противоречия, связанные с тем, что с одной стороны, Россия говорит, что мы строим демократию, мы хотим принадлежать к так называемой евроатлантической цивилизации.
Но, в то же время, Россия не хочет признавать верховенства общепризнанных в этом так называемом евроатлантическом мире арбитров. То есть, она как бы показывает, что принципы хорошие, но давайте мы войдем к вам на наших условиях. Но тут есть определенные противоречия.
И, например, идея о реформе ООН и намерение, чтобы ООН сохранила верховную функцию в международных делах, мне представляется очень труднореализуемым. Идея такова, что поскольку ООН сейчас не справляется с возложенными на организацию функциями, а где-то даже от них отходит, как, например, с ситуацией с Косово, где ООН просто сняла с себя ответственность в этом вопросе, сказав, что пусть им занимается Евросоюз, это противоречит тем документам, которые принимались.
Также очевидно, что и структура постоянных членов Совета Безопасности ООН сегодня не адекватна новым реалиями. И в целом, у этой организации нет четкой линии, что также понятно, так как она объединяет очень разнородные страны.
Но я очень сильно сомневаюсь в том, что реформа ООН в ближайшее время удастся, как и реформа ОБСЕ, на которой Россия тоже настаивает. И хотя предъявляемые аргументы понятны, я думаю, что этого добиться не удастся.
Еще одна проблема этой концепции, на мой взгляд, это утопическая идея единого евроатлантического пространства от Ванкувера до Владивостока. Поскольку опять же, учитывая антироссийский консенсус североамериканских элит, это задача нереализуема по определению. То есть, нам позволят войти в этот так называемый евроатлантический мир, но только в подчиненном положении.
В то же время, я думаю, что для России более продуктивной была бы идея сближения с рядом европейских стран (кстати говоря, в концепции они все перечислены – Германия, Франция, Италия, Испания и т.д., то есть Россия перечислила в этом документе своих друзей в Западной Европе). Одновременно в концепции говорится, что «Россия вместе с США и Европой…», и мне представляется эта идея утопичной.
Но притом что эта идея заявлена, в концепции осторожно проведена мысль о том, что на смену дипломатии блоковой приходит дипломатия сетевая. И, кстати говоря, сегодня в своей практике Россия выбрала именно тактику сетевой дипломатии, точечного взаимодействия и точечных коалиций по отдельным вопросам.
Могу сказать, что одним из успешных примеров использования подобного рода дипломатии стала кампания Российской Федерации по непредоставлению МАР на бухарестском саммите НАТО Грузии и Украине. Поэтому, я думаю, что при этих заявляемых целях реально Россия будет играть в эту самую сетевую дипломатию, но проблема заключается в том, что эти идеологические конструкции не так безобидны, как это может показаться. И та же самая идея единого евроатлантического пространства будет использоваться в спекулятивных целях. Как в той же самой Украине говорят: вот видите, россияне говорят, что не хотят, чтобы Украина вступала с НАТО, а сами с НАТО сотрудничают, туда хотят и т.д. Да они просто хотят раньше нас туда вступить…И я уверен, что спекуляции на эту тему будут продолжаться.
А если Россия признает евроатлантические ценности, то нам будут говорить: ребята, вот евроатлантическая цивилизация подходит к вашим границам, и вы должны быть этому рады, что на границе с Россией есть демократия, высокие европейские и евроатлантические стандарты и т.д. И по большому счету, возмущаться нечего. А если мы будем говорить, что нас евроатлантическая цивилизация устраивает, но при этом наша роль в ней должна быть иной, то это уже начинает звучать странно.
Еще один важный момент – надо отметить, что эта концепция вышла на том этапе, когда у России очевидно наладились отношения с Китаем и уровень взаимодействия с Китайской Народной Республикой вышел на принципиально иную высоту. Я думаю, что в ближайшее время мы можем стать свидетелем того, что в том числе, и под влиянием России, Китай станет более активным игроком на внешних рынках. Потому что, несмотря на все крики о китайской угрозе, по факту сегодня Китай остается региональной державой, а не мировой. И его вес в международных делах не соответствует его экономическому потенциалу. И я не исключаю, что в ближайшее время мы станем свидетелями согласованных действий России и Китая, направленных на снижение статуса единой сверхдержавы, коей считают себя Соединенные Штаты Америки.
Евгений Минченко, генеральный директор Международного института политической экспертизы.