Российское пространство: от советского к постсоветскому

Куда смотрит вектор перемен российской жизни? Какие подспудные силы творят наше будущее? Насколько постсоветское отличается от бывшего советского? Проще говоря, куда мы идём, в какую страну?

I. Пространство при Ельцине

На территории СССР в советское время существовало особое советское пространство. Это единообразная структура большой территории, пространство слившихся в неразрывное единство общества и государства. Его главные черты: сращённость всех структур общества=государства; единая система частей-регионов для всех сфер жизни, включая общество, экономику, этничность и т.п.; сквозная многоуровневая система универсальных институциональных районов — административно-территориальное деление, являющееся территориальным каркасом всей жизни общества=государства. Каждый регион копирует вышестоящий, поэтому государство является суперрегионом, а всякий регион — микрогосударством.

Советское пространство — единство и совмещённость иерархий разных систем: производства, расселения, «соцкультбыта» и т.п. Универсальные регионы — моноцентрические узловые районы. Советское пространство высокоцентрализованно, моноцентрично: ведущее направление — «центр — периферия». В соответствии с этим вектором падает заселённость и освоенность территории. Большая часть всей территории всех регионов всех уровней носит черты периферии.

В последнее десятилетие ХХ века на всём пространстве бывшего СССР происходила мощная революция регионов — бывшие составные части единого советского пространства повышали свой статус, присваивая себе полномочия вышестоящих уровней. Первым этапом этой революции был распад СССР, который вопреки распространённому мнению, совершился не в один момент (подписание Беловежских соглашений), а в процессе сложного длительного перераспределения полномочий, демонтажа и трансформации структур СССР, становления регионов-государств, перемещения вооружённых сил, наконец, перестройки всей системы отношений и связей мест.

Второй этап революции регионов — превращение регионов из пространственных деталей в самостоятельные субъекты федерации, и де-юре и де-факто; реальная децентрализация и оформлявшая её федерализация России. Этот этап занял почти всё «ельцинское» десятилетие. Во время Ельцина центр был слаб, а регионы весьма сильны, самостоятельны, даже своевольны; пределы властных полномочий центра и регионов устанавливались в ходе конфликта и торга. Дело доходило и до буквальной войны регионов (осетино-ингушский конфликт 1992 г.).

В ходе этих процессов регионы стали полусамостоятельными игроками, резко усилились региональные элиты. Во второй половине 1990-х гг. наметилось углубление регионализации, но маятник власти уже качнулся в обратную сторону, что выразилось в первой чеченской войне.

Итог динамических процессов в «ельцинскую» эпоху — неустойчивое равновесие сил федерального центра и регионов. Существенно, что власть в этот период, не понимая закономерность процессов регионализации, тем не менее, приспосабливалась к реальным процессам и. в общем, не шла наперекор им. 

II. Спонтанные процессы в пространстве при Путине

Основные трансформации пространства последних лет носили закономерный и спонтанный характер и не были организованы властью. Пространственная динамика ничуть не ослабла, но, выйдя из сферы государственного пространства, процессы стали привлекать меньше внимания. Прежние составные части советского пространства уже не только автономизируются, как ранее (регионализация), — они быстро меняются местами, ролями и функциями. Главный процесс пространственной трансформации текущего периода — преодоление советского пространства путём инверсий, т.е. смены функций мест (компонентов) прежнего пространства на противоположные, обмен между функциями полярных по положению мест.

Пространство РФ — это инвертированное советское пространство; и процесс инвертирования только набирает силу.

«Центр — граница»

Начнём «снаружи», с границ. Происходит открытие ранее закрытых границ государства. Теперь границы страны являются не барьерными (что характерно для Российской империи и особенно для СССР), а контактными. Приграничные территории РФ получают импульсы хозяйственной и культурной жизни уже не из далёкого центра, а от ближних зарубежных соседей: бывшая граница СССР становится осью развития. Это явно ощущается в приграничных регионах, там, где граница СССР стала границей РФ. Даже современный бум Москвы — это во многом бум «центра на границе».

В СССР не было территорий, для которых были бы существенны внешние зарубежные центры — в РФ таких территорий уже много и становится всё больше. Соседние страны явно выступают как финансовые и культурные центры, источники инвестиций и инноваций, образцы для подражания для всё большего числа российских регионов (Финляндия для Карелии и Карельского перешейка, Германия для Калининградской обл., Япония для Дальнего Востока и т.д.). Граница России, бывшая граница СССР, становится центром для российских территорий — налицо инверсия «центр — граница» для всего российского пространства.

«Провинция — периферия»

Еще более важна инверсия «провинция — периферия». Хозяйственная роль, общественное внимание, экономический статус и благополучие, влияние на общегосударственные дела — теперь во всё большей мере удел ресурсной периферии (слабо освоенных малонаселённых территорий ресурсного сектора экономики в основном в Сибири и на севере Европейской России), а не провинции (старо освоенных обжитых территорий).

Функциональное ядро РФ — уже не столько старая, хорошо заселённая Центральная Россия, сколько молодая и почти не освоенная Северная Сибирь. Центр экономической тяжести страны стремительно продолжает сдвигаться на северо-восток; в малонаселённой Сибири производится более половины внутреннего валового продукта страны (ВВП).

Рост мировых цен на энергоресурсы последних лет резко усиливает значение ресурсной периферии в РФ. В СССР главным ресурсом был статус, и его главный источник территориально совпадал с Центром. Если допустить, что сейчас в стране главным ресурсом являются финансовые средства, а их главный источник лежит на периферии, то это будет означать и инверсию «центр — периферия».

Закрытые города — корпоративные города

Чрезвычайно интересна инверсия «военно-промышленный комплекс (ВПК) — топливно-энергетический комплекс (ТЭК)». Нынешний ТЭК (включая и энергоёмкие производства типа цветной металлургии) заменил советский ВПК полностью: по технологическим импульсам, роли в экономике, обществе и политике, по представленности в элите верхнего эшелона, участию в принятии стратегических решений, по формированию освоенного пространства. ВПК И ТЭК поменялись местами.

Как следствие — инверсия закрытые города (закрытые административно-территориальные образования) — «корпоративные города»; это первый симптом инверсии государственного и частного. Закрытые же города всё более открываются и интегрируются в хозяйственную и социальную ткань регионов, где они до того были изолированными сгустками военных технологий.

Теперь связность и сложность пространства страны формирует не комплекс «КПСС + ВПК», а комплекс «Власть + ТЭК». Последствия этого чрезвычайно серьёзны: пока неясно, в состоянии ли ТЭК генерировать нужные стране объёмы сложности. Советский ВПК, хотя и совершенно «ненамеренно», генерировал очень много сложности, в том числе и сложности социальных структур.

Ресурсные, особенно нефтяные и газовые города играют теперь ту же самую роль, что ещё совсем недавно играли города ВПК — изолированные города процветания, обязанного исключительно их положением на потоках — статусных или ресурсных.

Следует подчеркнуть, что инверсия «ВПК — ТЭК» — отнюдь не инверсия внутренне- и внешне-ориентированных структур: ВПК СССР был ориентирован на внешние задачи. ТЭК в РФ заместил ВПК в СССР в его главной роли взаимодействия с внешним окружением; говоря публицистически, экспорт угрозы, дестабилизации и страха ныне заменился экспортом энергоносителей.

Центры регионов — «вторые города»

Как конкретное проявление двух вышеназванных инверсий, налицо инверсия центров регионов и «вторых городов». Меняются ролями и силами центры (столицы) регионов и вторые по численности населения города, если не всегда основные, то всегда крупнейшие плательщики налогов в региональную казну. Приведу несколько примеров: Вологда — Череповец, Иркутск — Братск, Самара — Тольятти, Челябинск — Магнитогорск, Красноярск — Норильск, Тюмень — Сургут и т.д.

Вторые города, сопоставимые по многим параметрам с первыми (центрами регионов), не несут административно-финансового бремени, им не надо финансировать весь регион. Поэтому их экономика эффективнее, в том числе и эффективнее приватизирована, а сами вторые города обнаруживают все признаки экономического бума, основанного на росте производства, тогда как наблюдаемый в разных местах в разной мере подъём региональных столиц основан, прежде всего, на участии в перераспределении больших объёмов ресурсов. Для общего пространственного рисунка важно, что вторые города делают всё большее число регионов полицентричными.

Теперь ресурсная периферия, приграничные территории, территории ТЭКа, вторые города замещают и меняются ролями с провинцией, территориями ВПК, закрытыми городами, центрами регионов.

Посёлки городского типа всё более возвращаются к статусу сельских поселений, и процесс набирает силу; такой статус иногда получают и посёлки, никогда не бывшие сельскими по статусу поселениями. Это вместе с «дачным бумом», активным вовлечением формально городского населения в сельскохозяйственное производство на карликовых наделах дач даёт фундаментальную инверсию «село — город»; тем более что в стране перестало расти городское население, повернула вспять многовековая тенденция.

Тогда просто следует сделать вывод о том, что от советского пространства остались лишь некоторые элементы (притом серьёзно преобразованные регионализацией), но их отношения сменились на прямо противоположные.

Реабилитация культурного ландшафта

Инверсии знаменуют смену тенденции и начало уже необратимых изменений в российском пространстве. Неосоветское пространство 1990-х гг. сменяется на постсоветское пространство 2000-х гг. 

Все названные инверсии могут быть сведены к инверсии статусного и географического пространства. Советское пространство было триумфом доминирования статусного пространства. Именно сейчас активно восстанавливается ведущая роль географического пространства, восстанавливается нормальная для культурного ландшафта роль самих пространственных положений и связей. Вновь заработала логика географического положения, которая в советском пространстве была подчинена логике властно-иерархического пространства. Восстановление действия географического положения и вообще логики географического пространства означает и реабилитацию культурного ландшафта.

Кроме этих инверсий важно новое структурирование пространства; это имело место и в 1990-е годы, но тогда не было столь значимым; достаточно указать на новое торгово-коммерческое освоение территории страны так называемыми «челноками» — мелкими торговцами, осуществляющими постоянные возвратные миграции между местами закупок товаров и розничной торговли. Этот процесс не привлёк особого внимания и почти не отражается статистикой, но он создал новое пространство экономических связей. Роль внешних «челноков», ведущих маятниковые поездки за границу, куда более известна.

Пострегионализация

Сейчас быстро набирает силу новый процесс — пострегионализация — формирование всё новых мест вне каркаса административного деления, появление районов, совершенно не вписанных в систему регионов и противоречащих ей. На территориях разных уровней, от страны в целом до городских кварталов появляются и быстро расширяются слабо внутренне дифференцированные и почти не структурированные, но ярко контрастирующие с окружением «пятна» территории, выделяющиеся, прежде всего, своим относительным подъёмом, инновативностью и модернизацией культурного ландшафта. Вот перечень примеров:

повсеместный постсоветский дачный бум: «дачи» заполняют пригородные территории вокруг городов;

процветающие и быстро обновляющиеся «джентрифицированные» части больших городов, несовпадающие ни с административными районами, ни с морфологическими частями городов;

отдельные небольшие города и их части, селитебно-промышленные комплексы, переживающие явно выраженный подъём на фоне упадка соседей;

отдельные старые и новые (хутора фермеров) сельские поселения;

новые и преобразованные улицы, кварталы, группы домов сельских поселений и старых капитальных дачных посёлков-поселений;

новые здания и новые землевладения в городе и сельской местности.

Начало процесса пострегионализации, то есть начало размывания регионов, я примерно датирую 1997–1998 годами. Это, в общем, совпало по времени с преобладанием растущего сектора в экономике над стагнирующим и хорошо заметным экономическим ростом, который означает и появление новых районов. (В условиях общего кризиса такие специфичные фрагменты выделяются только мерой упадка, и новых районов даже не возникает).

Пострегионализация — индикатор и символ преодоления структурной инерции советского пространства. Новые процессы уже не укладываются в прежние пространственные рамки, а начинают вначале самостоятельно размещаться в пространстве, а затем постепенно заново его структурировать. Это — проявление новых структур пространства, независимых от его регионально-институциональной структуры; конец советского пространства.

Пострегионализация, бум вторых городов, становление городов частных корпораций знаменует появление в современной России фактически частных пространственных систем, разгосударствление и приватизацию пространства, его институциональных структур. Однако строительство с самого начала целых частных городов, тем более обустройство целых территорий как частных, по-прежнему невозможно без изменения отношения власти к пространству как сфере априорно подвластного.

III. Парадоксальное поведение власти в пространстве

Основные действия власти в это время, связанные с реализацией программы Президента РФ. В. В.Путина (напомним — избранного значительным большинством голосов), являются попыткой массированной реставрации, стремлением установить, вернее — восстановить контроль центральной власти над пространством. Пожалуй, именно в этой сфере установка на реставрацию фактически советских структур достигает максимума, хотя и не столь ярко манифестирована, как в символической сфере (мелодия гимна СССР, красный флаг для вооружённых сил etc).

Cамое болезненное для страны проявление этой тенденции известно. Речь идёт о второй чеченской войне, хотя бы формально она и называлась контртеррористической операцией. Смысл этой акции — военно-силовое, весьма жёсткое удержание в составе России территории, явно намеревавшейся выйти из состава современной РФ.

Различия в статусе между бывшими союзными республиками СССР (ССР), которые законно приобрели независимость в 1991–1992 гг., и бывшими автономными республиками РСФСР (АССР), каковым «запрещено» и думать о независимости, являются не добровольными, а сугубо внешними для этих территорий, точнее говоря, они были навязаны им властями империи (каковой, несомненно, был СССР и остаётся РФ).

Помимо войны в Чечне действия федерального центра состояли в дерегионализации, рецентрализации, фактической дефедерализации страны, создании иерархической вертикали.

Все эти меры проводятся посредством изменения законодательства, в результате чего всё больше полномочий сосредотачивается в федеральном Центре. Противоречия в нормативных актах РФ и регионов устранены путём изменения законодательства исключительно регионов (а не регионов и Центра одновременно), что заметно урезало их полномочия. Здесь уместно вспомнить ельцинские соглашениями между центром и регионами о разграничении полномочий в 1992–1993 гг., санкционировавшие мощную децентрализацию и федерализацию; именно эти соглашения ввели процесс регионализации в нормальное русло.

Посредством изменения налогового законодательства регионы потеряли заметную долю налоговой базы и оказываются в ещё большей зависимости от трансфертов из федерального бюджета; происходит финансовая рецентрализация страны и это притом, что частный бизнес — особенно банковский сектор — уже чрезвычайно централизован. Фактически заметно сокращены полномочия Совета Федерации после того, как он перестал состоять из избранных глав регионов и глав законодательных собраний регионов; его статус и авторитет резко упали. В федеративном государстве не осталось избираемого населением органа власти, представляющего субъекты федерации.

Многие из указанных мер осуществлены в рамках так называемой административной реформы, реальная цель которой — рационализация чрезвычайно неэффективной, громоздкой и очень дорогой системы управления территориями, то есть административно-территориального деления в широком смысле; эта реформа явно имеет целью усилить контроль над всей деятельностью в пространстве, прежде всего — над всей жизнью регионов.

Именно для подчинения «непокорных регионов», вернее — не вполне лояльных Центру региональных элит, был создан специальный инструмент — федеральные округа числом 7 (они были выделены географически и экономически странно). Поначалу создавалось впечатление, что полномочные представители президента — это наместники, и что формируется новый неконституционный уровень в институциональной структуре пространства (ведь при создании округов в Конституцию изменений не внесено). Однако — несмотря на тревогу части региональных элит и общественности — эти новые институты мало себя проявили, если не считать прямого вмешательства в дела регионов, особенно во время выборов глав регионов.

Тенденция к централизации и упрощению подвластного пространства достигает максимума в процессе объединения регионов. Первый шаг уже сделан — Коми-Пермяцкий автономный округ (с большинством коренного населения) и Пермская область (в которую во времена СССР входил округ) объединяются в Пермский край (автор этой статьи провёл там в 2003 г. специальный полевой маршрут). Объединительная риторика ровно ничего не объясняет, а аргумент «слишком большого числа» регионов, усложняющих-де функционирование государства является мнимым.

Все действия государства в пространстве в текущий период парадоксальны и обречены на неудачу. Государство продолжает пытаться нормировать, рационализировать, централизовать и т.п. своё же собственное государственное пространство, тогда как центр тяжести пространственной событийности уже пребывает вне его рамок. Так, Центр всё ещё воюет с региональными элитами, хотя их роль в силу пострегионализации и экономического подъёма, «размывающего» регионы, и без того сокращается.

IV. Смысл пространственных процессов современной эпохи

В последние годы пространство России продолжало стремительно меняться. Сила и скорость его трансформации оставались весьма высокими. Однако эти изменения остались практически незамеченными общественностью, в нашей стране очень мало чувствительной к пространству. В масс-медиа и экспертном сообществе возникло и даже стало почти господствующим представление, что на новом этапе пространственного развития России все значимые пространственные трансформации вызваны действиями власти. Думаю, на самом деле всё обстоит иначе.

Действительно, Россия в начале XXI века вошла в новый этап развития своего пространства. Но его целесообразно выделять безотносительно действий федерального центра, хотя бы потому, что власть, продолжая действовать в пространстве неадекватно, не может достичь своих целей. Это — период начинающегося окончательного разрыва со структурами советского пространства и перехода российского пространства в постсоветскую фазу. Как в 1990-е годы стремительные спонтанные процессы были гораздо сильнее целенаправленных действий власти, так и в начале нашего десятилетия спонтанные процессы оставались главной движущей силой динамики пространства.

Предшествующий «ельцинский» и продолжающийся «путинский» период отличаются отнюдь не соотношением спонтанных и целенаправленных (властных) источников пространственной событийности, но прежде всего смыслом самих спонтанных процессов; отличие ещё и в том, что власть в ельцинскую пору менее шла против реальных тенденций и подстраивалась к спонтанным трансформациям пространства, хотя бы она и была к тому вынуждена, особенно к регионализации и федерализации страны.

Основное содержание нынешнего этапа развития пространства России — начало радикального разрыва с советским и вообще государственным пространством: его существеннейшие инверсии и стремительная пострегионализация, в ходе которой всё более значимыми становятся пространственные структуры, не связанные с региональной структурой государства. Пространство спонтанно разгосударствляется — действия власти состоят в попытке огосударствления пространства; пространство «приватизируется» — власть жаждет опять его «национализировать»!

Прямо противоположны действия власти и направление складывающихся реальных тенденций; преодолеть эти тенденции власть не состоянии, но она в состоянии их заметно осложнить; действия власти, несомненно, мешают пространственному развитию страны.

Именно потому, что власть не в состоянии постичь реальные процессы и считаться с ними, она и стремится восстановить жёсткий контроль над пространством. Власть пытается воздействовать на реально идущие процессы, но результаты этого воздействия оказываются совершенно не такими, какие планировались властными структурами.

Сейчас федеральная власть упускает последние возможности конструктивных действий; окно возможностей целенаправленной трансформации пространства России как целого скоро захлопнется окончательно.

Владимир Леопольдович Каганский