Несколько дней назад на постсоветском пространстве отметили юбилей со дня рождения Юлиана Семенова — без сомнения, одного из самых популярных советских писателей-детективщиков и, кроме всего прочего, а, возможно, и прежде всего автора «Семнадцати мгновений весны» — одного из первых и, без сомнения, самых популярных фильмов о разведчиках.
Вспомнили, впрочем, и о другом: «крестным отцом» Штирлица и еще целой плеяды «киноразведчиков» был тогдашний шеф КГБ Юрий Андропов. Именно он предложил тогда нескольким советским писателям и кинематографистам снять фильмы, как сказали бы сегодня, в жанре «шпионских триллеров».
Одним из них был и «Мертвый сезон» — явление, беспрецедентное для советского кинематографа. Спецслужбы всех стран умеют хранить свои секреты и не склонны к излишней откровенности, КГБ СССР вполне справедливо считался чемпионом по закрытости, но в самом начале фильма на экране появлялся самый настоящий разведчик-нелегал, и никто в бывшем СССР не сомневался: финальная сцена с обменом на мосту — вовсе не плод фантазии…
«Мост разведчиков»
Впрочем, кто именно из советских разведчиков-нелегалов стал прообразом главного героя «Мертвого сезона», мнения расходятся. Перед началом фильма о профессии разведчика-нелегала рассказывал зрителям Вильям Фишер, он же Рудольф Абель. Тем не менее, как утверждают осведомленные источники, прототипом главного героя стал другой знаменитый разведчик-нелегал Конон Молодый, он же Гордон Лонсдейл.
Но именно Рудольф Абель был первым из советских разведчиков-нелегалов, которому довелось стать «главным героем» такой вот сцены обмена на мосту, но не в кино, а в реальной жизни.
О крупном успехе разведки становится известно после не менее крупного провала — это, увы, аксиома. И когда агенты ФБР 21 июня 1957 года арестовали в отеле «Латэм» скромного фотографа и художника Эмиля Голдфуса, еще никто не догадывался, что в их руки попал один из крупнейших советских разведчиков-"нелегалов".
Пытаться составить подлинную биографию профессионального разведчика и даже установить его настоящее имя — дело заведомо неблагодарное, и легенды тут нередко сменяют одна другую по принципу «матрешки». Известно, что Вильям Генрихович Фишер (Рудольф Абель) родился 11 июля 1903 года в Лондоне, в семье немцев-переселенцев, высланных из России за революционную деятельность. В 16 лет он поступил в Лондонский университет.
Семья Фишеров вернулась в Россию в 1920 году. Вильям работал в Коминтерне, потом устроился в Научно-испытательный институт военно-воздушных сил, а в 1927 году начал службу в органах госбезопасности.
На другой берег Атлантики Фишер отправился в 1948 году, прибыв в канадский Квебек под видом литовского беженца Эндрю Кайотиса. Чуть позже он перебирается в Нью-Йорк, где живет под именем Эмиля Голдфуса. Абель оборудует в Бруклине фотоателье и становится фотографом-художником. И почти никто не знает, что скромный фотохудожник под псевдонимом «Марк» руководит знаменитой агентурной сетью, занимающейся разведкой американских атомных секретов: специалисты до сих пор продолжают спорить, разведчики или ученые сыграли главную роль в появлении у СССР атомного оружия.
В 1952 г. Абель решил обзавестись помощником, и это его решение сыграло роковую роль. Прибывший в Нью-Йорк в октябре 1952 года Рейно Хейханен (Николай Константинович Иванов) злоупотреблял алкоголем, даже на конспиративные встречи являлся «под мухой». И в конце концов оказался «двойным агентом». 24 апреля 1957 г. Хейханен вылетел из Нью-Йорка в Париж, чтобы отметиться у резидента КГБ, но вместо этого отправляется в посольство США, где просит разрешения о встрече с сотрудниками ЦРУ. Абель, узнав о предательстве своего помощника, попытался скрыться, но был арестован. Агенты ФБР произвели обыск в ателье Абеля, где обнаружили специальную пленку, коротковолновые передатчики, секретные коды, а также несколько фотокамер.
Рудольфа Абеля признали виновным и приговорили к смертной казни, но потом заменили высшую меру 30 годами тюрьмы. Если учесть, что разведчику было в то время 54 года, это означало для него пожизненное заключение.
Как утверждали потом многие, в тюрьме Абель старался не терять присутствия духа. Он изучал высшую математику, освоил шелкографию, много рисовал. И свято верил, что разведка своих не бросает. И дождался своего шанса — 10 февраля 1962 года Рудольф Абель был передан СССР в обмен на американского летчика Фрэнсиса Гэри Пауэрса, сбитого над Свердловском (ныне Екатеринбург) 1 мая 1960 года и приговоренного советским судом к 10 годам заключения.
Как-то
в прессу попали сведения о том, как подписывают «мирный договор» главы отдельных семей японской мафии — «якудзы». Необходимо найти комнату с двумя строго симметричными входами. Оба «высоких представителя» строго одновременно входят в комнату, подходят к столу, расположенному на одинаковом расстоянии от обоих дверей, выпивают по чашечке сакэ — и мир считается заключенным. Если же
что-то пойдет не так, то всю церемонию придется организовывать заново.
Как уверяют специалисты, организовать обмен агентов куда сложнее, чем церемонию примирения кланов «якудзы». Во-первых, нужно выбрать подходящую «точку на карте» или нейтральную страну, где тем не менее можно провести столь деликатную операцию, или подходящий объект на «линии соприкосновения». Необходимо обеспечить и секретность, и нормы безопасности, и организовать все так, чтобы у противной стороны не было даже теоретического шанса объявить, что партнер «не выполнил условий», и отказаться выполнять свою часть договора.
Берлин, «прифронтовой город», подходил для этого более всего. Во-первых, линия фронта «холодной войны» проходила именно здесь. Во-вторых, в Берлине, где сохранялись оккупационные зоны, свое военное присутствие сохраняли все бывшие союзники по антигитлеровской коалиции, ставшие противниками в «холодной войне».
Как потом рассказывал ветеран разведки Павел Спирин, «обмен было решено проводить 10 февраля 1962 года на мосту Глиникер-брюкке, соединяющий Западный Берлин и Потсдам. Этот стальной темно-зеленый мост имел длину около ста метров, хорошо просматривались подходы к нему, что позволяло предусмотреть все меры предосторожности. Меня включили в группу прикрытия, которая состояла из девяти человек. К месту мы приехали заранее. Рядом с мостом во дворах домов уже скрытно размещались несколько машин с нашими солдатами. Нас определили в будку, предназначенную для сотрудников таможенной службы, откуда мы все наблюдали. За полчаса до начала на той стороне показалось шесть американских бронетранспортеров с солдатами, что всех очень насторожило. Но вскоре они удалились. Ровно в 9.00 со стороны Западного Берлина подъехали две машины, из которых вышли сотрудники ФБР, Абель и его адвокат Донован. Сначала по мосту три наших сотрудника пронесли шесть громадных чемоданов, поставили их на середине возле шлагбаума и вернулись назад. В них находились подарки родственникам и сувениры, которые Пауэрс лично накупил в московском ГУМе. Потом я увидел самого Пауэрса. Он был одет в наше зимнее пальто, шапку, ботинки… Когда его 1 мая 1960 года сбили под Свердловском, он был в летном обмундировании, поэтому пришлось его приодеть. Пауэрс выглядел маленьким, холеным, розовощеким и смешным в нашей одежде. Его под руки взяли два полковника — Корзников и Шишкин — и повели по мосту. На встречу вели Абеля в каком-то старом, грязном, потертом летнем пальто, широченных брюках и маленькой кепке. В руках он нес крошечный чемоданчик с бритвенными, туалетными принадлежностями и акварелями. Как только стороны сравнялись, Корзников, готовивший Абеля к нелегальной работе, крепко обнял его, и они все вместе быстрым шагом направились назад. Сразу же в этот момент мы с пистолетами в руках выскочили из укрытия навстречу к ним, плотно обступили сзади, закрыв собой, и так сопровождали до машины.»
Что сыграет «музыкальный автомат»?
История, как известно, не терпит сослагательного наклонения, и сегодня можно только догадываться, как развивались бы события, если бы по каким-то причинам не удалось обменять Пауэрса на Абеля. Однако прецедент был создан, и спецслужбы мира воспользовались им еще раз уже очень скоро: 22 апреля 1964 года в Западном Берлине Гордона Лонсдейла — Конона Молодого — обменяли на британского разведчика Грэвила Вина.
Уже потом, через много лет, футурологи и историки испишут горы бумаги, рассказывая «биографии» наиболее удачных изобретений. Дело не всегда было в смелости решения или технических новинках — порой успех определялся спросом или, если угодно, «социальным заказом». Конвейер, внедренный на заводах Генри Форда, — пример классический", технических «новинок» в новом изобретении было, откровенно говоря, немного, но на фордовских заводах, где впервые стали производить серийные автомобили, а сложные операции раскладывать на сотни простых так, чтобы с ними мог справиться и не особо квалифицированный рабочий, оно пришлось как нельзя кстати.
Музыкальный автомат: механическая «рука»-манипулятор, которая безошибочно брала из ящика грампластинку, лежавшую в заданной ячейке, и устанавливала ее на проигрыватель — это, конечно, не конвейер и не космический корабль. Но и это изобретение оказалось на редкость востребованным: в первые послевоенные годы привлекательной новинкой наперебой обзаводились многие небольшие увеселительные заведения.
В Лондоне фирмой по продаже музыкальных автоматов руководил Гордон Лонсдейл, по документам — успешный канадский бизнесмен. А в действительности — знаменитый советский «нелегал» Конон Трофимович Молодый, исправно снабжавший СССР информацией и создавший в Великобритании впечатляющую шпионскую сеть.
У разведчиков может быть множество причин для провала: собственная небрежность, не замеченная вовремя «наружка», оплошность «связного»…Но не так уж редко причиной провала одного разведчика становится предательство другого. Именно так произошло с Молодым-Лонсдейлом — британскую контрразведку «навел» на него некий Голеневский, сотрудник польской разведки, который еще с начала 50-х годов стал работать на ЦРУ под псевдонимом «Снайпер». Именно он сообщил, что английский офицер морского ведомства в Портланде передает секретные материалы подводного флота «контакту». Расследование этого дела было поручено Питеру Райту, сотруднику английского отдела контршпионажа (в лондонском М15), который и установил, что неназванным «контактом» офицера был канадский бизнесмен Лонсдейл. За разведчиком установили слежку, смогли даже определить, каким техническим оборудованием он пользуется, и установить, что произведено оно в СССР. Райту удалось почти два месяца прослушивать радиосвязь Лонсдейла с Москвой.
Как потом писали в своих мемуарах британские контрразведчики, те, кто следил за Лонсдейлом в течение этого времени, прониклись к нему, неожиданно для себя, уважением и даже симпатией. Как позже писал в своей книге Райт: «Лонсдейл, при всем его профессионализме, был какой-то „очень человечный шпион“. Нет, он не был похож на этого морского офицера, Хафтона, шпионившего ради денег. Он не был изменником, он делал свою работу, как мы». Британцы хотели «вести» Лонсдейла до предела, выявить все его возможные контакты, но дело спутал Голеневский, у которого просто сдали нервы: испугавшись, что польское начальство уже знает о его двойной роли, «Снайпер» решил бежать на Запад. А тогда Лонсдейл, предупрежденный Москвой, мог бы «исчезнуть».
Гордона Лонсдейла арестовали в 1961 году. Арестовали и супругов Крогеров, владельцев антикварной лавки, у которых он часто бывал в пригороде, на 45 Кранли Гарденс: там было найдено немало «шпионского оборудования». Еще через год, когда Лонсдейл и Крогеры находились в бирмингемской тюрьме, англичане установили, что Гордон Лонсдейл — это Конон Трофимович Молодый, а Крогеры — это Морис и Лона Коген, которых ранее ФБР разыскивало, как «участников атомного дела» Розенбергов. Лонсдейл, просидев в английской тюрьме около трех лет, был в апреле 1964 г. обменен на «связника» О.Пеньковского — англичанина Гревилла Винна, успевшего пробыть в советской тюрьме около полутора лет. «На связи» у которого был знаменитый Пеньковский — самый, пожалуй, удачный и результативный «источник» британской и американской разведки в СССР, в течение многих лет снабжавший Запад ценнейшей информацией по самым разным сферам: от космических проектов до деятельности ГРУ. И если Абелю, наверное, было в душе немного обидно — очень уж не совпадал «калибр» тех, кого меняли на мосту под Берлином, то Конон Молодый мог по этому поводу не переживать.
Впрочем, подробности «дела Пеньковского» — тема отдельного разговора. Тем более что вокруг этой шпионской операции существует предостаточно изданных мемуаров и еще больше неподтвержденных официально слухов и легенд, включая и передающуюся из уст в уста историю, как Пеньковского заживо сожгли в крематории и записали это на кинопленку, просмотр которой был обязательным для новых сотрудников КГБ, чтобы знали, как наказывают за предательство.
На каких конфиденциальных встречах было решено обменять разведчиков, история умалчивает. Однако саму процедуру обмена позже подробно описывали «с обеих сторон».
"9 апреля 1964 года я понял: решение об обмене принято. Можно было считать дни. Но считать пришлось недолго. Утром 21 апреля заключенного N5399 отвели в баню. В приемной меня ждала одежда, в которой я был арестован: темный плащ, серый с зеленым отливом костюм, черные ботинки, белая сорочка, галстук… Во дворе тюрьмы меня посадили на заднее сиденье машины, которая покатила прямо к ожидавшему ее самолету военно-транспортной авиации. Мы приземлились на авиабазе Готов в английском секторе Западного Берлина, — вспоминал Конон Молодый. — Наконец мы выбрались на шоссе, ведущее в Гамбург. Миновали западноберлинский КПП, не останавливаясь, въехали в нейтральную зону. Ровно за 30 секунд до назначенного времени на стороне ГДР поднялся шлагбаум. Оттуда выехала автомашина. Из машины вышел человек. Я сразу узнал его — это был мой старый друг и коллега. Он приблизился к «Мерседесу» и улыбнулся. Я тоже улыбнулся в ответ. Мы не сказали друг другу ни слова…"
Грэвил Вин описывал происходившее с ним куда более эмоционально: «Меня сажают в машину и везут по скверной дороге на Лубянку, где я провожу три дня в ожидании очередной серии допросов. Но вместо допросов меня доставляют на аэродром и, прежде чем я успеваю сообразить, что происходит, мы уже летим в безоблачном небе. Никто со мной не разговаривает. Естественно, меня интересует, куда мы летим… Я вижу, что солнце находится слева по курсу: значит, мы летим в западном направлении, и Балканы исключаются — они расположены значительно южнее. Остается только один пункт назначения… и тут у меня возникает шальная мысль… На этом я прекращаю свои расчеты, боясь тех надежд, которые они порождают. Однако когда мы приземляемся, я вижу надпись на немецком языке. Следовательно, я был прав: мы в Восточной Германии. Меня привозят на машине в расположение советской воинской части, где я встречаюсь с советским консулом, который хорошо говорит по-английски. От него я узнаю, что посланные мне женой деньги — около тридцати фунтов — теперь будут мне вручены, но не наличными. Меня мало интересуют эти деньги, однако для проформы я все-таки протестую. Консул вежливо, но твердо стоит на своем: опять спрашивает, что я предпочитаю получить на эту сумму. Я соглашаюсь на икру (мне дали три дюжины банок. Как я обнаружил впоследствии, икра в них была заплесневевшей — Прим.авт.)). Ночь я провожу в реквизированном доме, под усиленной охраной. Меня будят еще до рассвета, кормят хорошим завтраком и сажают в машину между двумя дюжими охранниками. Мы едем куда-то за город. Машина останавливается возле здания, похожего на ангар. Больше часа мы сидим в полной тишине, потом к машине подходит консул и обращается ко мне: „Вы сейчас завернете за угол. Если вы скажете хоть слово или попытаетесь бежать, то будете застрелены!“ Мы объезжаем ангар. Впереди — граница. Когда я выхожу из машины, охранник крепко держит меня за руку. Повсюду много солдат с автоматами, биноклями и сторожевыми собаками. На треножнике установлена мощная подзорная труба. За воротами лежит узкая полоса ничейной земли. С другой стороны границы подъезжает какая-то машина. Два человека с обеих сторон торжественно идут навстречу друг другу, обмениваются несколькими словами и проходят дальше для опознания. Тот, кто подходит ко мне, одет в белый плащ. Я узнаю его! И Алекс тоже его узнал бы! Этот человек с Запада опознает меня. Его коллега с Востока совершает аналогичную процедуру по другую сторону границы. Наконец после длительных обменов жестами, которые происходят в полном молчании, меня выводят на середину нейтральной полосы, где я встречаюсь с человеком, арестованным на Западе. Я знаю его: это русский шпион, действовавший под именем Лонсдейла. Он выглядит здоровым и упитанным. Волосы у него длинноваты — но ведь он давно не был в Советском Союзе… Ему устраивают радушный прием. Радушно встречают и меня».
«Обменяли хулигана на Луиса Корвалана»
В семидесятые годы ситуация вновь меняется: теперь все чаще «меняют» советских диссидентов. Иногда — на политзаключенных из западных, чаще всего латиноамерианских стран. Чаще — на все ту же провалившуюся агентуру. Наибольшую известность приобрел здесь «обмен» Владимира Буковского на лидера чилийских коммунистов Луиса Корвалана.
Принято считать, что «диссидентское» движение в СССР началось с подписания Хельсинкской декларации. На самом деле это не так: идейные противники коммунистической диктатуры заявляли о себе уже с начала шестидесятых годов. А 22 января 1967 года на Пушкинской площади Москвы проходит малочисленная демонстрация, по сути групповое выступление: молодые люди протестуют против ареста группы других молодых людей по политическому обвинению. Их всех в свою очередь мгновенно арестовывают; среди задержанных Владимир Буковский, который уже в августе того же года получил три года лагерей.
Однако, выйдя на свободу, политической деятельности он не прекращает. Буковский передаёт международному съезду психиатров документы, доказывающие, что шесть человек в СССР из числа арестованных и осуждённых по политическим мотивам подвергались принудительному психиатрическому «лечению». В январе 1972 года — новый суд и новый приговор, теперь уже семь лет лагерей и пять лет ссылки. Но отсидеть ему пришлось только пять — судьба советского диссидента окажется связанной с биографией лидера чилийских коммунистов Луиса Корвалана.
События 1973 года в Чили были для СССР новостью номер один: победа Сальвадора Альенде на президентских выборах, «тихое противостояние» с Западом, военный переворот в сентябре 1973 года, стадион, превращенный в концлагерь, смерть Виктора Хары, рассказы о пытках и бессудных расстрелах в пиночетовских застенках — все это было больше, чем строчкой в новостях и темой «политинформации». Потом все сконцентрировалось на арестованном в Чили лидере коммунистов Луисе Корвалане.
В декабре 1976 года, когда международная кампания в защиту Буковского, с одной стороны, «железного занавеса», и Корвалана — с другой, достигли своего пика, было решено организовать обмен. «Прикрытие» обеспечивала только что созданная группа «Альфа». «Мы обеспечивали боевое прикрытие спецоперации по обмену генерального секретаря ЦК КП Чили Луиса Корвалана на советского диссидента Владимира Буковского, — вспоминал позже генерал-майор Виталий Бубенин, офицер-пограничник, служивший в „Альфе“. — Корвалан тогда находился в тюрьме на одном из островов в Средиземном море. Затем его перевезли во Францию, а Буковского мы доставили из Владимира на Лубянку. Его депортация проходила в строжайшей тайне. В Цюрих мы улетали с Чкаловского аэродрома. Буковский сидел в заднем отсеке в окружении сотрудников „Альфы“, а его семья — мать, жена и сын — отдельно, в первом салоне. Все молчали. И только после пересечения госграницы Буковскому сообщили, что он выдворяется из СССР. В Цюрихе, получив в обмен на Буковского Корвалана, „альфовцы“ его буквально на руках, как хрустальную вазу, внесли в самолет. У них был личный приказ председателя КГБ: доставить Корвалана в Москву только живым.»
Уже потом в прессу просочилась показательная подробность. У Буковского, когда его ввели в самолет, руки под наручниками были стерты до крови. Один из «альфовцев» протянул диссиденту разорванный на две части носовой платок и помог перебинтовать запястья. Диссидент внимательно посмотрел на него и тихо сказал:
- Парень, ты не из конвоиров.
Но, как уверяют «осведомленные источники», обмен диссидента на политзаключенного — это, скорее, исключение, чем правило, и куда чаще «инакомыслящих» меняли на провалившихся агентов. Так, 20 мая 1978 года в штате Нью-Джерси при выемке контейнера из тайника задержаны работавшие в структурах ООН сотрудники первого главного управления КГБ Владимир Зинякин, Рудольф Черняев и Вальдик Энгер. Зинякин отпущен как обладавший дипиммунитетом. Энгер и Черняев 23 октября 1978 года получили по 50 лет тюрьмы. А 27 апреля 1979 года они были обменяны на группу диссидентов, которых власти СССР освободили из тюрем и выпустили за рубеж. В 1986 году, уже при Горбачеве, в обмен на арестованного советского разведчика будет лишен гражданства СССР и депортирован на Запад Юрий Орлов, первый глава советской Хельсинкской группы.
От обмена диссидентов — к захвату заложников
Однако если о том, как меняли Абеля на Пауэрса, а Буковского — на Луиса Корвалана, теперь пишут и рассказывают в открытую, то о других «обменах» в спецслужбах стараются не распространяться. Потому как в их ходе обмену предшествовал самый настоящий захват заложников. Именно так развивались события в ходе дела Захарова -Данилоффа, последнего «шпионского скандала» в истории СССР. Вот как излагал события в беседе с автором этих строк один из ее участников, известный американский журналист, профессор Николас Данилофф: «В 1980 году журнал „Ю. С. Ньюс энд Уорлд Рипорт“ предложил мне перейти на работу к ним, что я и сделал, и на следующий, 1981 год, журнал направил меня в Москву на должность шефа бюро. Я провел в Москве пять с половиной лет. И уже в те дни, когда готовился к отъезду и паковал чемоданы, совершенно неожиданно был арестован КГБ и заключен в Лефортовскую тюрьму. В те дни ФБР арестовало в Нью-Йорке советского шпиона по фамилии Захаров, и КГБ, чтобы добиться его освобождения, фактически взял меня в заложники. План был такой: вначале обвинить меня в шпионаже, а потом произвести обмен „один на один“. Однако „дело Захарова — Данилоффа“ вылилось в большой международный скандал, это событие обсуждалось на встрече Шеварднадзе и Шульца. В конце концов Захаров, арестованный в Нью-Йорке, предстал перед судом, был обвинен в шпионаже и выдворен из США. С меня также были сняты все обвинения, так что я покинул Россию „чистым“. Произошло это в тот самый день, когда из США был выдворен Захаров, все было рассчитано и организованно день в день. После этого я написал книгу „Две жизни — одна Россия“, потом вышло ее русское издание, была организована презентация в Москве, на которую мы пригласили и моего следователя из КГБ. Правда, он отказался прийти, заявив, что меня он не знает, а книга ему не интересна. Это был достаточно типичный ответ для такого персонажа… В 1991 году моя фамилия была исключена из „черного списка“ — таким образом Россия признала, что моя фамилия была в него внесена. СССР к этому моменту уже не существовало, и извинений от советского правительства я так и не получил. Но я должен сказать, что русские дипломаты сделали все, чтобы смягчить ситуацию. Сейчас я много езжу и по России, и по другим странам на территории бывшего СССР. Возможно, что негласная слежка за мной продолжается и сегодня, но пожаловаться на какие-то неприятные действия по отношению к себе со стороны спецслужб я не могу.»
Страна новая — методы прежние
Когда в августе 1991 года на Лубянской площади сбрасывали с постамента Железного Феликса, многим казалось, что вместе с памятником уйдут в небытие и прежние методы работы КГБ. Но, увы, несмотря на многочисленные «смены вывесок» и даже распад СССР, методы у спецслужб, чьи офисы расположены на Лубянке, остались прежними. Что и подтвердили события конца 2004 года.
13 февраля 2004 года на автостоянке перед одной из мечетей в столице Катара Дохе прогремел взрыв. «Адская машина» разнесла на части «Джип», принадлежавший бывшему президенту Чечни Зелимхану Яндарбиеву. Сам чеченский лидер был убит, его 13-летний сын получил ранения. В Службе внешней разведки России тут же опровергли версию, что за убийством Яндарбиева, который был заявлен Россией в международный розыск и обвинялся в причастности к серии терактов, включая и «Норд-Ост», стоят российские спецслужбы — Москва, уверяли в российской столице, не имеет к смерти чеченского лидера никакого отношения, и вообще куда более убедительной версией представляется кровная месть.
А вскоре в Дохе по обвинению в причастности к убийству Яндарбиева были арестованы двое россиян: Анатолий Белашков и Василий Бокчов. Оба они являлись так называемыми «открытыми» сотрудниками российских спецслужб, отвечали в Катаре за координацию действий с местными правоохранительными органами.
В ответ Москва в тот же день задержала в Шереметьево двух граждан Катара, членов олимпийской сборной по борьбе, которые летели на международный турнир в Сербию. Один из них, Ибад Ахмедов, оказался этническим азербайджанцем с белорусским паспортом. Спортсменов тут же обвинили в причастности к терроризму и продержали в тюрьме ровно до того дня, когда удалось добиться освобождения российских офицеров в Катаре. Так что страна называется по-новому, а вот методы у ее спецслужб остались прежними.
НУРАНИ
