Мягкое золото стало чёрным

Пушной рынок Сибири — сплошная тёмная дыра. Никто наверняка не знает, сколько соболей здесь обитает, в каком количестве их отстреливают и в чей карман уплывают деньги. В Красноярском крае на охотничью тропу выходят около 22 тысяч человек — профессионалы и любители. Из них 16 тысяч — представители коренных народностей, которые таким промыслом живут, кормят свои семьи. Хотя в принципе приобрести лицензию на добычу соболя имеет право кто угодно, ограничений не существует. А под имеющийся документ несложно скупать пушнину. Удачно «поохотиться» можно и не выходя из городского офиса.
Лицензия на отстрел одного животного стоит 120 рублей, шкурка в среднем — 2200. Так что есть смысл подсуетиться. Тем более, как правило, никто не проверяет, соответствуют ли цифры на бумаге реальной добыче. Приёмщикам мягкого золота неинтересно, откуда шкурки взялись, главное, чтобы у них был товарный вид. Навар с одного документа можно увеличивать многократно. Впрочем, при желании легко обойтись и вовсе без лицензии.
- У нас пушной рынок — сплошь теневой, — рассказывает гендиректор муниципального предприятия Эвенкийского района «Традиционное хозяйство Севера» Артур Гаюльский. — Процентов на 70 перекупщики с охотниками рассчитываются чёрным налом — никаких договорных отношений, квитанций. Хотя на уровне закупок должен быть государственный контроль. В советские времена он был отлажен в совхозах. Если по-хорошему, добытчик обязан отправлять на аукционы именную пушнину. К примеру, в Канаде нет никаких перекупщиков. В каждом районе там существуют государственные заготовительные конторы, именно туда охотники сдают шкурки. Платят им исходя из цен, сложившихся на предыдущем аукционе. Если товар купили дороже — потом доплачивают. А дешевле не бывает, 30 процентов средств заранее закладываются на страховой риск.
За Канадой нам, видимо, не угнаться. Несмотря на схожие климатические условия, общие традиционные виды промысла — охоту на того же соболя, северного оленя, рыбалку. Зато с Копенгагенского, отечественного Санкт-Петербургского аукционов всё чаще в адрес России звучат претензии: слишком много нелицензионной, невесть откуда взявшейся пушнины.
Мало того, перекупщики, пожелавшие остаться неизвестными, процветают. А сам охотник, особенно северный, из коренных, ничем не защищён. Если за сезон он собирается, допустим, добыть 100 оленей или 100 соболей, ему только за лицензии заранее надо заплатить соответственно 30 или 12 тысяч рублей. Плюс оружие, патроны, капканы, продукты питания на полгода, которые добытчик проведёт в тайге, прочий необходимый скарб. Спрашивается, откуда на всё это деньги взять? Тем более что охота — почти карточная игра. Может быть, повезёт, а может — как раз наоборот.
В той же Эвенкии совсем недавно многие вопросы решались просто. «Традиционное хозяйство Севера» — одно из крупных промысловых предприятий, объединившее 14 бывших совхозов, выдавало охотникам, рыболовам, сборщикам грибов и ягод льготные кредиты. У автономного округа существовал собственный бюджет, своя программа поддержки северных коренных народностей — дотации поступали из Москвы. Примерно такая же ситуация сложилась и на Таймыре. Теперь, после объединения Красноярского края, картина изменилась.
В нынешнем году в общем краевом бюджете для малых народов выделена небольшая сумма — 7 миллионов рублей. Понятно, этих денег ни на что не хватает. Исконный промысел вообще выпал из экономики региона, а северные охотники и рыбаки превратились в мёртвые души, они никем не учитываются. Потому что чёткой государственной политики по отношению к этим людям не существует.
В дорыночную эпоху в Эвенкии и на Таймыре работали планово-убыточные совхозы. Они не пахали и не сеяли — на вечной мерзлоте это плохо получается, но занимались оленеводством, охотой и рыбалкой. И считались сельхозпроизводителями. 90 процентов коренного населения тем же самым занимаются и сейчас. Однако к сельскому хозяйству они уже не относятся. Из всех структурных подразделений этой системы в России их вывели и никуда не привели. Следовательно, малые народы лишились господдержки в виде льготных кредитов и прочих благ. Хотя почему мясо оленя хуже говядины и чем мех таёжного соболя отличается от шкурки его сородича со зверофермы, неясно.
Артур Гаюльский ходит теперь по инстанциям и пытается найти выход из тупика. Ему надо выдать кредиты перед началом охотничьего сезона, обеспечить промысловиков оружием и рыболовецкими снастями. А потом по гарантированным ценам скупить у них мясо и рыбу, переработать добычу в собственном цехе и обеспечить готовой продукцией жителей Эвенкийского района. Провернуть всё это с нулевым капиталом практически невозможно, а банки могут предложить только кредит на общих основаниях — с высоким процентом. Больше опереться просто не на кого.
- Мы могли бы поставлять оленину и в другие регионы, — жалуется Артур Иванович, — но тогда себестоимость продукта зашкаливает. И нам же это ставят в упрёк. Говорят: «Ничего себе себестоимость — 180 рублей за кило, да мы лучше вам говядину со свининой по 120 завезём». Во-первых, говядину и свинину коренное население в пищу практически не употребляет. Во-вторых, мы же не виноваты, что так далеко живём. Три месяца в году ездим по зимникам, всё остальное время из транспорта — только авиация. Постройте дороги — и себестоимость сразу станет нормальной, а наши промысловые предприятия смогут конкурировать с другими производителями.
Север есть Север. Чиновники, сидящие в своих удобных кабинетах, видимо, этого не понимают. Даже лицензии в отдалённые районы отправляют поздно — аккурат к началу охотничьего сезона, в октябре. Им невдомёк, что охотники уходят в тайгу гораздо раньше — в августе-сентябре. Потому что до своего участка надо ещё добраться. Забрасывать промысловиков вертолётом слишком накладно — час полёта стоит 35 тысяч рублей. Значит, ехать надо на лодке, пока не пошла шуга, не встал лёд. Кроме того, на зиму следует завезти продукты.
Да и своё хозяйство, избушку стоит привести в порядок. Обойти лесные владения, расставить по длинным маршрутам капканы. До начала охоты найдутся и другие дела: в сентябре идёт хороший клёв — можно рыбы наловить, насобирать грибов и ягод. Всё бы хорошо, но лицензии-то при этом остаются в посёлках, за сотни километров. Выходит, государство само толкает охотников к браконьерству. Правда, в итоге оно же с носом и остаётся.
Никто толком не знает, сколько отборной пушнины уходит в теневой оборот, сколько миллионов рублей пролетает мимо казённого кармана. Мало того, мы не знаем, сколько соболей вообще водится в сибирской тайге. Какой-то учёт, конечно, ведётся, но весьма приблизительный.
- В нашем регионе подсчёт соболей идёт «на глазок», — говорил начальник отдела охотнадзора управления Россельхознадзора Александр Магзинский. — К примеру, в северном Туруханском районе он проводится на основании 17 учётных маршрутов вместо положенных 530. Времена, когда людей специально для этого забрасывали глубоко в тайгу, прошли. Вертолёт стоит дорого.
Так и живём: ничего не знаем — ни за что не отвечаем.

Любовь Рак, соб. корр. «Труда».
Фото Александра Кузнецова.