Появились публикации об опасности уступок правительства пенсионерам и прочим льготникам, протестным движениям вообще. Ну, правильно, мол, что пришлось в чём-то отступить от реформ, поскольку монетизация льгот была плохо подготовлена, в том числе – с точки зрения разъяснительной работы, пиара.
Но «теперь уже совсем немногое отделяет нас от «точки невозврата», перейдя которую, власть может попрощаться и с реформами, и с экономической стабильностью, а может быть, и с самой властью. А народ, если он вытолкнет власть за эту точку, может попрощаться не только с надеждой на улучшение уровня жизни, но и с надеждой на сохранение минимально сносных условий существования» (Л. Радзиховский) . Авторы такого рода выступлений опасаются, что «популистские» уступки приведут к отказу от реформы ЖКХ, дальнейших социальных реформ – здравоохранения, образования и других. Беспокоятся, что будет разбазарен «Стабилизационный фонд», уволены либеральные министры, и вся либеральная политика заскользит под откос.
Отсюда – призыв к властям: жестко и настойчиво реализовать свой курс, слушая мнения граждан, но не отступая с принципиальных позиций, не скатываясь к популизму. В пример приводят даже действия Буша, который не испугался протестов против войны в Ираке, хотя на улицы вышли не 70 пенсионеров, как в Химках, а тысячи людей, и, разъяснив свои резоны, продолжал войну.
Пример на совести автора: что получилось из той принципиальности американского президента, всем хорошо известно. Но вопрос поставлен серьёзный.
Опасность подчинения государственной политики сиюминутным настроениям в обществе, быть может, импульсивным массовым выступлениям, опасность популизма и отступления от хорошо выверенного курса, хорошо продуманной стратегии реформ действительно всегда существует. В нашем конкретном случае – тоже, но здесь множество «но». Отступление в данном случае от чего?
В проекте ионетизации льгот в самом ли деле всё было выверено? Разве не спровоцированы протестные выступления импульсивностью действий самого правительства, отсутствием как раз продуманной стратегии, строгих, а не беспечных или лживых расчётов? То есть, разве реформу дискредитировали пенсионеры, а не её творцы?
Да, намечены и другие важные реформы, без которых не обойтись. Но почему они так густо легли на один год? Почему получилось, что отмена льгот при частичной, неполноценной их денежной компенсации совпала с повышением платы за коммунальные услуги (скажем, в Москве и Московской области – более, чем на треть)?
Кто-то опасается, что реформа ЖКХ будет остановлена. Но где вы видели реформу? Разве появились уже обещанные новые формы управления жилищным хозяйством, конкуренция обслуживающих структур, те же континиумы? Нет, и по-прежнему там, как выразился Чубайс, господствует государственный сектор, «бессмысленный и беспощадный».
Разве есть вообще какие-то признаки реформы, кроме повышения цен на коммунальные услуги? Может, где-то что-то происходит, но люди в огромном большинстве об этом не знают. А вот карман уже отощал у всех. Ну, так бы и называли это: не реформа ЖКХ, а повышение цен на те-то и те-то услуги.
А впереди нас ждут ещё новые испытания, связанные с иными реформами. Власти удивляются: что это граждане всё встречают в штыки, не радуются никаким новшествам? Ясно же почему: нас приучили на собственном опыте, что любая реформа несёт с собой прежде всего неприятности. Докажите на деле обратное!
У правительства появилась теперь Программа социально-экономического развития на среднесрочную перспективу. В принципе – хорошо. Может быть, меньше станет импульсивности, больше основательной подготовки к любой реформе, внимательного и гибкого учёта интересов различных слоев населения. Но некоторые специалисты критикуют её как раз за противоречивость важных концептуальных установок, за непоследовательность.
Об этом говорит в своём интервью «Российской газете» первый зам. главы Комитета Госдумы по промышленности, строительству и наукоемким технологиям Николай Ашлапов. «Более всего, - замечает он, - меня тревожат признаки «раздвоения личности» правительства по вопросу о роли государства в хозяйственной системе, которые в Программе явно прослеживаются. С одной стороны, говорится, что необходимо ограничить государственное вмешательство в экономику, влияющее на результаты конкурентной борьбы, снять административные барьеры. С другой, предусматривается практически полная передача государству контроля над инвестиционными потоками…Правительство считает, что в стратегических проектах должны быть сконцентрированы почти три четверти инвестиционных ресурсов страны…На такую концентрацию возможно выйти только двумя способами: восстановив механизмы централизованного перераспределения финансовых ресурсов в духе советской плановой системы либо выдавливая из бизнеса «добровольно-принудительные» инвестиции в указанные государством сферы. И тот, и другой путь предполагают радикальный отход от рыночных методов регулирования инвестиционных процессов, подрыв доверия бизнеса к государственной политике, а как следствие — отток капитала за рубеж, падение инвестиций вместо их роста».
Вот вам и «министры-капиталисты», «министры-либералы»!
К чему я об этом? Какая тут связь с реформами в социальной сфере?
К тому, что и там и тут мы сталкиваемся не с рыночной анархией, которую принято винить во всём, а с анархией рукотворной, организуемой сверху, с результатом непродуманности концепции, последовательности и взаимозависимости реформ.
В шестидесятые годы довольно активно обсуждалась проблема темпов экономических реформ, а теперь я сказал бы – не только темпов, но и последовательности, взаимосвязи, гармонии реформ. Это обсуждали в Югославии, Венгрии, Чехословакии, а уже потом – у нас. Речь по сути о простом, а по исполнению сложном. Если экономические реформы проводятся слишком быстро, общество с трудом их переваривает – в чисто экономическом, социальном, психологическом смысле. Позднее в связи с этим появилось понятие шоковая терапия.
Если же реформы затягиваются, даже в какой-то их части, в какой-то сфере, то тормозится весь процесс и может захлебнуться вообще. Так и произошло у нас с косыгинскими реформами. Они были слишком осторожными, половинчатыми, но всё равно встречали острое идеологическое сопротивление и довольно быстро были свернуты. Результат получился просто жалкий, сторонники планово-директивных методов управления восторжествовали.
Во времена Горбачева процесс перехода к рыночным отношениям также затягивался. Ибо сам Горбачев и особенно премьер-министр Рыжков боялись рынка, боялись отступления от привычных «социалистических» методов хозяйствования, тем более, что тоже сталкивались с идеологическим и политическим сопротивлением.
Во времена Ельцина наблюдалось и то и другое – то рывок к рынку, то резкое отступление, то половинчатость, неполноценность выстраиваемой системы экономических отношений, например, тогда, когда в рыночный оборот не были вовлечены земля и жильё – самые дорогостоящие товары. В это время остро не хватало опытных кадров экономистов, а идеологическая и политическая борьба обострилась до предела.
Ну, а что теперь мешает продуманной последовательности, взвешенности, выверенной комплексности и оптимальной взаимосвязи реформ? Практически – ничто. Можно перечислять частности, но есть всё главное, что необходимо для движения вперед, все объективные факторы, это не трудно доказать. Даже традиционный ограничитель – финансы, пожалуй, в лучшем за всю историю наших реформ состоянии (правда, у государства, но не у массы населения).
И теперь всё или почти всё зависит от факторов субъективных, от способности властей, правительства организовать дело. Поэтому мы вправе предъявить к ним самые высокие требования, к их компетентности и усердию, умению комплексно планировать и правильно определять темпы реформ, а также способности вести с населением честный и уважительный диалог.
Александр Волков, д.и.н.,
ведущий эксперт МиК